Ярко. Близко. Нежно

Нежно. Часть 3

 Ильцова ожидаемо взяла золото на Олимпийских играх, Семён присутствовал на трибуне, болел изо всех сил. Он не искал встречи с чемпионкой, не придумывал предлогов, чтобы подойти к ней, перекинуться незначительными фразами. Зачем? На перроне Московского вокзала они оба, молча, приняли правильное решение. Большой спорт, амбиции, режим не совместимы с любовью, а Семён Щербаков не создан для серьёзных отношений, не сейчас.

Видана подарила Семёну больше, чем дал бы короткий, яркий секс, она вручила ему нежность – крохотную частичку себя, которую он бережно хранил у сердца, не собираясь делиться ни с кем. Ночи делил щедро, нежность оставлял себе.

Дежавю. Снова ледовая арена, толпа хоккеистов, где-то рядом сестра, идущая по дорожке Ильцова, смущённо поглядывающая на великанов-собеседников. Мелькающие яркие перчатки, совершенно детской расцветки, прогон перед показательным выступлением. Скольжение хрупкой фигуры, на которую, казалось, не действует гравитация.

Недокрут тройного акселя. Падение. Удар. Секундное замешательство окружающих и мгновенное, ошарашивающее понимание произошедшего.

До той секунды Семён считал – самое страшное с ним уже случилось, когда-то давно, десять лет назад, в прошлой жизни, навсегда закрыв ему дверь в большой спорт. Думал, что ничего ужасней последующих за этим событий быть не может.

Жизнь показала – может. Страшнее, ужаснее, невыносимее. Он сидел, как привязанный, на металлической лавке под дверями клиники, куда привезли Видану Ильцову. Вокруг сновали журналисты, толпились репортёры, топтался тренерский штаб, иногда появлялись врачи, сообщали о состоянии пациентки – «крайне тяжёлое».

Через несколько дней Видану отправили спецбортом в российскую клинику. Семён улетел следом, не мог поступить иначе. Он приходил каждый день, сидел в палате, разговаривал с тишиной, его девочка, поделившаяся с ним нежностью, молчала, устало смотрела на крашеную стену и иногда, долго-долго, на Семёна.

Он познакомился с родителями Виданы – простыми людьми, не имеющими отношения к спорту, бизнесу, большим деньгам. Со старшей сестрой – учительницей младших классов, невероятно похожей на его девочку, та же плещущаяся нежность в огромных, темных глазах под опахалами густых ресниц. С врачами, которые попросту смирились с присутствием известного блогера в их отделении. Поначалу приняли в штыки – кому понравится перспектива изваляться в скандале современной журналистики, позже плюнули. Посетитель вёл себя тихо, был неизменно вежливым, помнил об этике. Общался с тренерами, которые появлялись всё реже и реже. Их ждала работа, новые победы, ставки на следующие соревнования, а Ильцова – израсходованный материал, выбраковка.

Однажды, зайдя в палату, он сразу понял: Видане всё-таки сказали то, что она и так знала – на её спортивной карьере поставили крест. В лучшем случае она восстановит половину былой техники, которой достаточно для региональных соревнований, и ничтожно мало для спорта больших достижений.

– Боже, – распахнула огромные глазищи Видана. – Боже! Как я теперь буду жить?

– Разве жизнь становится хуже от того, что наши планы меняются? – тихо спросил Семён.

– Ты не можешь этого понять…

– Могу, – просто ответил он. – Могу. – Пододвинул стул к кровати, положил голову на подушку, рядом с Виданой – бесцеремонный жест, уничтожающий личное пространство между ними. – Могу, – повторил Семён.

С тех пор они начали разговаривать. Много. Он носил ей сладости, книги, рассказывал о странах, знаменитостях, семье. Гадал по линиям на ладони, ничего не смысля в хиромантии, находил знаки удачи, судьбоносной встречи, большой любви. Целовал пальцы, иногда щёки, вдыхал тонкий аромат кожи, который не перебивал больничный запах. Они гуляли по коридору – чертовски романтично, от торца до окна в вестибюле, где смотрели на ночной город. Сначала прогулки были с инвалидным креслом, потом неспешно на своих ногах. Он целовал Видану в ночном вестибюле, у того самого окна, впитывал нежность, делился ею, ведь теперь у него было её с избытком.

Ильцову Видану выписали, когда с крыш срывалась весенняя капель. Через несколько часов Семён вышел на перрон Московского вокзала, подал руку Видане, привёз в свою квартиру.

В их жизни было много любви, в том числе плотской – безумной, страстной, до потери дыхания, зашкаливающего пульса, и ещё больше нежности.

Жизнь для Виданы оказалась шире самых огромных достижений большого спорта, а для Семёна приобрела смысл.

Любовь. 

Яркую. Близкую. Нежную.