Ярл для чужеземки

Глава 3

Ноги сами несли к реке, спотыкаясь о корни и кочки. Горящая головня в руке отбрасывала дикие, пляшущие тени, и каждый встречный отскакивал в сторону, испуганно крестясь. Мысли путались, смешивая отчаяние и яростную решимость. Этот кувшин был не просто глиняным черепком — это был пропуск в завтрашний день. Билет на жизнь.

На берегу действительно валялись старые, полуистлевшие остатки лодки. Доски были почерневшими, пропитанными водой и временем, но в щелях и на стыках застыли толстые наплывы темной, как шоколад, смолы. Пришлось использовать острый камень, чтобы соскрести ее, обжигая пальцы о еще теплую головню. Смола плавилась на раскаленном камне, который служил импровизированной сковородкой, распространяя едкий, горьковатый запах. Он щипал глаза, но это был запах надежды.

Обратно шла уже медленнее, неся на плоском камне тлеющие угли и комок липкой, тягучей массы. Надо было успеть, пока она не застыла. Воины у ворот, те самые, что недавно смеялись, теперь смотрели с немым, настороженным любопытством. Дети прекратили игру и столпились вокруг, наблюдая широкими глазами за каждым движением.

Присев на корточки прямо на земле у кухни, принялась за работу. Пальцы, дрожащие от адреналина, аккуратно обмакивали в теплую смолу тонкие щепки и обрывки грубой ткани — все, что могло служить армированием для шва. Потом нанесла липкую массу на края самого большого осколка, прижала второй, стараясь совместить их как можно точнее. Пришлось скрепить все тряпками и ждать, затаив дыхание, пока природный клей не схватится.

Со стороны это, должно было выглядеть как странный алхимический ритуал: чужачка, испачканная сажей и смолой, что-то варящая на камне над углями и скрепляющая глину непонятной черной субстанцией. Смех вокруг постепенно стих, сменившись напряженным молчанием.

И вот он — момент истины. Осторожно, боясь раздавить творение, размотала тряпки. Кувшин не рассыпался. Он был уродлив, покрыт черными подтеками и торчащими щепками, но он был цел. Не идеально, не навсегда, но достаточно, чтобы держать воду.

С замиранием сердца подошла к Ингe, которая молча наблюдала за всем процессом с каменным лицом, и протянула ей кувшин. Женщина взяла его, повертела в руках, постучала ногтем по смоле. Ее глаза поднялись на лицо, и в них не было ни благодарности, ни злости. Был лишь немой, первобытный ужас. Она смотрела не на отремонтированную вещь, а на колдунью, совершившую непонятное таинство. Молча развернулась и ушла, крепко сжимая в руках доказательство чего-то необъяснимого.

Облегчение длилось недолго. Уже через час по поселению пополз шепот: «Смоляная волшебница». Его повторяли с опаской, с оглядкой. И вот уже к ней направляются трое старейшин — почтенные, седые мужчины с посохами и суровыми лицами. Остановились перед ней, блокируя свет. Самый старший, с лицом, изборожденным морщинами, как старой кожей, протянул вперед руку. На его ладони лежала изящная резная деревянная фигурка бородатого мужчины с молотом — явно культовый предмет. Она была аккуратно разломана пополам.

Он что-то сказал, его голос был низким и не терпящим возражений. Смысл был ясен без перевода: «Почини это, если можешь». В его глазах читался вызов и глубокая подозрительность. Это был не тест на полезность. Это был суд.

Ледяной ужас сковал всё тело прочнее любой веревки. Этот кусок дерева... он был не просто сломанной игрушкой. Резьба на нем была тонкой, искусной, полной символов и смыслов. Это был предмет культа. Святыня. И эти люди протягивали ее мне, ожидая, что я измажу ее той же липкой, уродливой смолой, что и простой горшок для воды.

Мысленно представила это: черные, грубые подтеки на старой, полированной древесине, искажающие черты лица бога, навсегда уродующие работу мастера. Нет. Это было бы кощунством. Оскорблением. И они это прекрасно знали. Взгляды старейшин были тяжелыми, как камни. В них не было ожидания чуда — в них была холодная проверка. Ловушка.

Задрожавшей рукой попыталась жестами объяснить невозможность затеи. Покачала головой, указала на смолу, потом на фигурку, снова покачала головой, стараясь изобразить, что это испортит святыню. Пыталась показать, что нужны другие инструменты, другое решение.

Но трое старцев оставались непреклонны. Их лица не дрогнули. Самый древний из них еще настойчивее протянул руку с двумя половинками, его глаза сузились, требуя подчинения. Шепоток за спиной нарастал, превращаясь в гул. Люди сжимались в кольцо, их любопытство сменилось настороженностью, а затем и откровенной враждебностью. «Волшебница» отказывалась творить свое волшебство? Значит, оно было ненастоящим? Или, что хуже, она не желала его показывать? Может, ее чары были злыми?

Воздух сгустился, стал тяжелым и трудным для дыхания. Похоже, чаша весов качнулась от страха к гневу. Вот-вот должно было произойти что-то необратимое. Казалось, еще мгновение — и толпа сделает первый шаг.

И в эту звенящую тишину, как нож, вонзился пронзительный, детский крик ужаса у реки.

Головы повернулись на звук как по команде. Взгляд метнулся через частокол, к воде. Там, на скользком камне, барахтался маленький мальчик. Тот самый, что играл со смолой. Его нога соскользнула, и следующая секунда растянулась в вечность. Маленькая фигурка опрокинулась назад и бесшумно, словно в замедленной съемке, исчезла в темной, ледяной воде с быстрым течением.

На мгновение воцарилась мертвая тишина. Даже старейшины замерли с открытыми ртами. А потом все разом пришло в движение — крики, топот, общая паника. Испытание, ловушка, волшебство — все это мгновенно перестало иметь какое-либо значение.

***

Старейшина Эйрик все еще держал в руке две половинки священной фигурки, его лицо было искажено гневным недоумением. Эта южанка смела отказываться? Смела показывать, что их испытание недостойно ее? Его пальцы сжали дерево так, что вот-вот готовы были раскрошить его. Он уже собирался издать приказ схватить ее, вывести на чистую воду силой.

Но громкий всплеск и последовавший за ним визгливый, перепуганный крик оборвали все его мысли. Он обернулся вместе со всеми и увидел, как маленький Ульф, сын его покойного друга, исчезает под темной водой. Сердце Эйрика, старое и больное, екнуло и замерло. Все его мудрость, его власть, его подозрения — все это оказалось пылью по сравнению с ужасом происходящего. Он забыл о колдунье, о фигурке, обо всем на свете. Его мир сузился до той точки в реке, где только что был мальчик.