Ярл для чужеземки

Глава 5

Паника, острая и слепая, сжала горло, едва он произнес эти слова. Охота? Снежный бык? Я не знала ничего ни о том, ни о другом! Мои познания в охоте ограничивались просмотром «Национальной географии» и походом в тир на корпоративе. Это был полный провал. Невозможная задача.

Весь последующий день превратился в одну сплошную, напряженную пытку наблюдения. Словно шпионка на враждебной территории, я старалась быть незаметной, но мои глаза впивались в каждую деталь. Воины, которые должны были идти на охоту, не выглядели ликующими. Они были сосредоточены и суровы. Точили копья и топоры с таким усердием, что от стали летели искры. Проверяли тетивы на луках, натягивая их и прислушиваясь к скрипу. Их движения были отточенными, но в глазах читалась привычная, тяжелая готовность к риску.

И потом я заметила другое. То, что они, поглощенные приготовлениями, не видели. Птицы. Стаи мелких пичуг, которые обычно порхали высоко в небе, сегодня метались низко над землей, издавая тревожные, отрывистые крики. Они жались к постройкам, как будто ища укрытия. А в загоне овцы и козы вели себя странно: метались, блеяли, бились об ограду. Они чуяли что-то. Что-то, что не чуяли люди.

И тут в памяти всплыли обрывки документальных фильмов. Диктор с серьезным голосом вещал о том, как животные чувствуют приближение непогоды или природных катаклизмов. Низкий полет птиц — к дождю или шторму. Беспокойство скота — к резкому изменению давления. Это были простые, земные приметы, не имеющие ничего общего с магией.

Мысль оформилась с трудом, рождаясь из страха и отчаяния. Если грядет буря, охота будет не просто неудачной — она будет смертельно опасной. Особенно в горах, на склонах. А они всегда, как сказал Торвин, ходили на северный склон.

Вечер застал меня все в той же позиции — у стены длинного дома, сжавшуюся в комок от холода и нервного истощения. И вот он снова появился. Торвин. Он подошел без лишних слов, его взгляд был тем же испытующим лезвием, что и утром.

— Ну? — было всем его вопросом.

Голос задрожал, предательски выдав весь мой ужас. Но отступать было некуда.

— Завтра... — я сглотнула комок в горле, — ...большая белая тень.

Я сделала жест руками, изображая нечто огромное, накрывающее все с неба. Потом указала на охотников, точивших оружие, и провела пальцем по горлу, стараясь изобразить опасность.

— Охота будет... опасна. — Я повторила жест, чтобы не осталось сомнений.

Потом сделала самое рискованное. Указала в сторону северного склона, который был виден за частоколом, и энергично замотала головой, сложив руки крестом в запрещающем жесте.

— Не иди на северный склон.

Торвин слушал, не перебивая. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, тех самых светлых и холодных, вспыхнула искра чего-то. Не веры. Даже не удивления. Глубокого, непроницаемого недоверия.

Он медленно скрестил руки на груди, и его голос прозвучал тихо, но с убийственной ясностью:

— Мы всегда ходим на северный склон.

Эти слова повисли в воздухе тяжелым, несокрушимым камнем традиции. Он не спорил. Не высмеивал. Он просто констатировал непреложный факт. И этим был вынесен безмолвный приговор. Мое «предсказание» било не в цель, а в многовековой уклад. И проигрывало.

***

Тот день тянулся мучительно долго, каждый час ощущался как год. С самого утра, провожая глазами уходящих охотников, сердце сжималось в комок. Их фигуры, удаляющиеся к северному склону, казались такими беззащитными против грозного величия гор. Молилась всем богам, о которых когда-либо слышала, и даже выдумала пару новых. Просила не о спасении своей шкуры, а просто о дожде. О снеге. О любом знаке, который мог бы оправдать мои безумные слова о «большой белой тени». Лишь бы не вернулись с тушей огромного зверя, с улюлюканьем и победными криками, доказывая всем, что я — жалкая обманщица.

Аса, видя мое бледное, напряженное лицо, поручила самую монотонную работу — перебрать и разложить по мешочкам засушенные травы. Пальцы автоматически сортировали душистые стебли, но мысли были далеко. Принюхивалась к воздуху, выходила во двор, вглядывалась в небо. Оно оставалось холодным, ясным и предательски безоблачным. Ни намека на тень, большую или маленькую. Отчаяние накатывало волнами, сменяясь приступами леденящего страха.

Солнце начало клониться к западу, окрашивая снежные вершины в кроваво-красные тона. Надежда таяла с его лучами. Вот-вот они должны были вернуться. С добычей. И тогда мне конец.

И вдруг — сначала далекий, невнятный шум. Потом он нарастал, превращаясь в тревожные крики у главных ворот. Сердце упало куда-то в пятки, замерло. Кинулась к выходу, сжимая в руках пучок сушеной мяты так, что он рассыпался.

Их было видно издалека. Они возвращались. Но не строем победителей, а кучкой, медленно, поддерживая друг друга. Несколько человек явно шли, прихрамывая, опираясь на плечи товарищей. Их лица были мрачными, уставшими, испачканными грязью и... не кровью зверя, а чем-то другим, темным. И самое главное — за их спинами не было туши. Никакой. Охота провалилась.

Но это не было торжеством. Их вид говорил не о простой неудаче, а о чем-то худшем. Об опасности, которая действительно подстерегала их там.

И тогда из группы отделился он. Торвин. Его плащ был в грязи, на лбу — ссадина. Его лицо было темным, как грозовая туча перед бурей, а глаза пылали холодным огнем. Он не смотрел ни на кого, кроме меня. Его взгляд приковал к месту, как копье. Он шел прямо через двор, не замедляя шага, отбрасывая на ходу вопросы и сочувственные взгляды. Его цель была одна.

***

Торвин чувствовал тяжесть каждого шага, отдававшуюся болью в теле. Не от ран — от ярости. Ярости на себя, на глупую случайность, на эту проклятую гору. Все шло как обычно. Вышли на северный склон, нашли свежие следы. И тогда небо обрушилось им на головы.

Не снег. Не дождь. Лавина. Небольшая, но коварная, сошедшая чуть выше по склону. Она не накрыла их, но заставила в панике отступать, бросив все снаряжение. Камни и грязная снежная масса перекрыли путь, ранив нескольких его людей. Пришлось возвращаться ни с чем, через южный склон, где их застала внезапная, слепая метель. «Большая белая тень». Так она это назвала. И она была права.