Ярл для чужеземки

Глава 10

Несколько дней прошли относительно спокойно, если слово «спокойно» вообще можно было применить к жизни в суровом поселении клана Снежного Медведя. Страх перед магом постепенно отступил на задний план, вытесненный привычной рутиной: работой на кухне, заучиванием новых слов, украдкой брошенными взглядами на Торвина, который, казалось, намеренно игнорировал мое существование после случая с южанином. Он был всегда занят, всегда в движении — проверял дозоры, уходил на охоту, решал споры.

В тот день они вернулись с охоты раньше обычного. И не с громкими криками и добычей на плечах, а тихо, понуро. И сразу стало ясно, что что-то не так. Торвин шел впереди, но его походка была не той уверенной, твердой поступью вождя, а неровной, чуть шатающейся. Лицо его, обычно загорелое и живое, было землисто-бледным, а на лбу блестел нездоровый, липкий пот. В глазах, обычно таких ясных и холодных, горел лихорадочный, нехороший блеск. Он пытался держаться прямо, отдавать приказы, но его голос звучал глухо, прерывисто.

Все видели это, но никто не смел подойти. Таков был закон его мира — вождь должен быть сильным, всегда. Слабость не прощалась даже ему. Он дошел до своего места у очага и тяжело опустился на скамью, сделав вид, что углубляется в изучение резьбы на своем кубке. Но его пальцы едва держали тяжелую деревянную чашу.

Наступил вечер, и длинный дом начал наполняться людьми, запахом еды и дымом. Торвин оставался на своем месте, отказываясь от пищи. Когда он попытался подняться, чтобы пройти к своей перегородке, ноги подкосились. Он качнулся, огромное тело на мгновение потеряло равновесие, и он едва не рухнул наземь, успев схватиться за край стола. По залу пронесся сдавленный вздох. Притворяться больше было нельзя.

Аса, сидевшая рядом со мной, встрепенулась первой. Ее лицо стало серьезным и сосредоточенным. Она кивнула мне, и мы вместе подошли к нему. Он попытался отмахнуться, что-то пробурчать, но силы уже оставляли его. Мы взяли его под руки, и я почувствовала, как он горит сквозь ткань рубахи. Он оперся на нас, практически не скрывая этого теперь, и мы, две женщины, почти поволокли его мощное, непослушное тело к его постели за перегородкой.

Он рухнул на шкуры с глухим стоном, закрыв глаза. Дышал тяжело и хрипло. Аса, ее руки были удивительно сильными и ловкими для ее возраста, принялась расстегивать его потную, пропахшую дымом и потом рубаху. Он не сопротивлялся.

И тогда мы увидели это. На его боку, чуть ниже ребер, зияла старая, никогда до конца не заживавшая рана. Но теперь она была не просто шрамом. Она была кошмаром. Кожа вокруг нее была воспаленной, багрово-синей, а края самой раны почернели, как обугленное мясо. Из нее сочился густой, зеленовато-желтый гной, и от нее исходил сладковатый, тошнотворно-приторный запах гниющей плоти, который невозможно было ни с чем спутать. Это был запах смерти.

Я подавила рвотный позыв, отшатнувшись. Аса же замерла, ее лицо побелело, как снег за частоколом. Она перевела на меня взгляд, полный не ужаса, а какого-то древнего, первобытного страха, куда более глубокого, чем просто перед болезнью.

— Это не простая рана, — прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова, и в ее голосе звучала леденящая душу уверенность. — Его поразил коготь вурдалака. Яд медленно убивает его.

***

Торвин проваливался в горячий, липкий бред, где тени прошлого смешивались со жгучей болью в боку. Он чувствовал сквозь пелену жара их руки, поддерживающие его, и это причиняло почти физическую боль его гордости. Он — ярл, опора клана — и вот, его волокут к постели, как немощного старика.

А потом он почувствовал, как Аса снимает с него рубаху, и холодный воздух коснулся раны. И вместе с воздухом пришел запах. Тот самый сладковатый, гнилостный запах, который преследовал его неделями, который он тщательно скрывал под повязками и одеждой, заглушая дымом и потом. Запах, который он узнал бы из тысячи. Запах когтей того самого существа из старой легенды, что едва не забрало его жизнь несколько лун назад. Вурдалака.

Он пытался бороться с ядом силой воли, отварами местной знахарки, но тщетно. Яд был сильнее. Он подтачивал его изнутри, медленно, неумолимо. И теперь, когда все раскрылось, им овладело не столько отчаяние, сколько яростное, горькое бессилие. Он не боялся смерти. Он боялся оставить свой клан без защиты, на растерзание Волкам и прочим хищникам. Боялся, что все, что он строил, рухнет в одночасье.

Сквозь мутную пелену он услышал испуганный шепот Асы и почувствовал, как рядом замерла чужеземка. И в самый темный миг его жизни в голове мелькнула абсурдная, безумная мысль. Она видела скрытое. Она говорила с духами. Может... просто может... она сможет увидеть выход и из этой беды? Последняя надежда, тонкая, как паутинка, зацепилась за его угасающее сознание. Он не мог доверить свою жизнь старейшинам и знахаркам. Он мог доверить ее только ей.

***

Ледяная волна ужаса накатила снова, но на этот раз она была другой — острой, четкой, профессиональной. Этот сладковатый запах гниющей плоти, лихорадочный блеск в глазах, почерневшие края раны... Сепсис. Заражение крови. В моем мире это была прямая дорога в реанимацию, капельницы с антибиотиками, борьба за жизнь часами. Здесь не было ничего. Ничего, кроме меня.

Мысли метались, пытаясь найти опору. Нужно было очистить рану. Вырезать пораженную ткань. Промыть. Остановить распространение яда. Но как объяснить это им? Как заставить их понять, что никакие заговоры и жертвоприношения не остановят бактерии, пожирающие его изнутри?

Аса все смотрела на меня, и в ее глазах читалась не просто надежда, а мольба. Она ждала от меня чуда. Настоящего, действенного чуда. И я должна была его предоставить. Сейчас.

— *Vatn!* — выдохнула я, делая жест, будто кипячу воду над огнем. — *Hreinn dúkar!* Чистые тряпки! — Показала на кувшин с крепким напитком, который пили воины. — *Áfengi!* Алкоголь! — И самый страшный жест — провела ребром ладони по ране, а потом указала на нож на поясе Асы. — *Hnífur!* Нож!