Ярл для чужеземки

Глава 11

Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая нас от выкриков и суеверного шепота старейшин. Засов, тяжелый и неровный, с скрипом задвинулся, запирая нас в этом душном пространстве. Воздух был густым, насыщенным запахом пота, крови и страха.

Аса, ее лицо было маской сосредоточенного ужаса, уже действовала. Она принесла все, что я просила: миску с водой, которую я жестами заставила ее прокипятить на очаге, грубые, но относительно чистые полосы ткани, кувшин с отвратительно пахнущим крепким алкоголем и отточенный до бритвенной остроты охотничий нож.

Руки дрожали так, что я едва могла удержать кувшин. Плеснула алкоголь на лезвие ножа, стараясь смыть с него все, что можно. Потом поднесла его к пламени единственной свечи, дрожаще горевшей в углу. Металл начал раскаляться, сначала покраснев, а затем покрываясь сизым налетом. Сердце колотилось где-то в горле, его удары отдавались в висках оглушительной дробью. Это был кошмар наяву. Я, человек, который падал в обморок при виде крови из пальца, сейчас готовилась резать и жечь живую плоть. Без анестезии. Без антибиотиков. Без всего.

Перевела взгляд на Торвина. Он бредил, его могучие тело металось на шкурах, а из горла вырывались хриплые, бессвязные звуки. Я встретилась взглядом с Асой и жестом показала на него, потом скрестила руки на его груди, изображая удержание. Потом кивнула на дверь, где остались воины. Она поняла. Выглянула наружу и что-то тихо, но властно сказала. Через мгновение в комнату вошли двое самых крупных дружинников Торвина. Их лица были мрачными, но решительными. Они без слов взяли его за плечи и за ноги, прижимая к постели с силой, которую его горячечное состояние не могло преодолеть.

И в этот момент, в промежутке между хрипами и бредом, Торвин внезапно на мгновение прояснившимся, мутным от боли взглядом уставился прямо на меня. Его губы шевельнулись, и он просипел слова, от которых у меня кровь застыла в жилах:

— *Ekki láta... suðræna manninn... taka hana...* Не дайте... южанину... забрать ее...

Он говорил обо мне. В своем предсмертном бреду он думал не о своей жизни, а о том, чтобы защитить меня от мага. Эта мысль пронзила меня острее любого ножа.

Времени на раздумья не было. Сжала рукоять ножа так, что узоры на ней впились в ладонь. Лезвие раскалилось докрасна. Аса поднесла к его ране свечу, освещая кошмарную картину во всех подробностях. Дружинники напряглись, готовые держать его, когда боль достигнет пика.

Последнее, что я увидела перед тем, как закрыть глаза на долю секунды, чтобы собраться с духом, — это его взгляд. Мутный, наполненный нечеловеческой агонией, но устремленный на меня. В нем не было страха. Было какое-то странное, безоговорочное доверие.

И я приложила раскаленный докрасна металл к его плоти.

***

Аса сжимала зубы до боли, наблюдая, как чужеземка совершает немыслимое. Вид раскаленного железа, приближающегося к плоти ее брата, заставлял сжиматься все внутри от ужаса и протеста. Это было против всех законов, всех традиций! Но она видела решимость в глазах этой девушки. Видела тот же огонь, что горел в глазах Торвина в бою. Огонь действия, а не молитвы.

Когда нож коснулся раны, раздалось шипение, от которого мурашки побежали по коже. Пахло паленым мясом. Торвин, даже в полубессознательном состоянии, издал сдавленный, животный стон и рванулся с такой силой, что двое крепких воинов едва удержали его. Его тело изогнулось, мышцы напряглись, как канаты.

Алиса не отшатнулась. Ее лицо было бледным, как снег, губы плотно сжаты, но рука, держащая нож, не дрогнула. Она водила раскаленным лезвием по почерневшим краям раны, выжигая мертвую плоть, и Аса с ужасом и восхищением видела, как та чернота исчезает, оставляя после себя хоть и страшный, но чистый, кровоточащий разрез.

И сквозь шипение мяса и хрипы Торвина Аса уловила его бормотание. Слова о южанине. Ее собственное сердце сжалось от нового страха. Он был прав. Даже если они спасут его сейчас, угроза никуда не делась. Маг где-то там, во тьме, ждал. И он обязательно вернется.

Она посмотрела на Алису, на ее сосредоточенное лицо, и впервые не увидела в ней ни колдунью, ни провидицу. Она увидела просто человека. Очень молодую, очень испуганную девушку, которая делала все, что могла, чтобы спасти того, кто стал ей... кем? Защитником? Тюремщиком? Единственной ниточкой в этом жестоком мире?

И в этот момент Аса поняла, что ее долг — защищать не только брата. Теперь ей предстояло защищать и ее. Хрупкую, странную надежду, что пришла к ним из-за тумана и уже успела перевернуть все их жизни с ног на голову. Война была не только за жизнь Торвина. Она только начиналась.

***

Шипение было оглушительным и отвратительным. Резкий, сладковато-горький запах паленого мяса ударил в нос, заставляя сжаться желудок. Торвин, даже в беспамятстве, издал сдавленный, хриплый стон, его тело напряглось в дуге нечеловеческой боли, а затем обмякло, окончательно погрузившись в спасительную бездну бессознания. Тишина, наступившая после, была страшнее любых криков.

Время спрессовалось, превратившись в один сплошной, кровавый момент. Пальцы, казалось, действовали сами по себе, движимые чистейшим адреналином и остатками профессиональной памяти, выхваченной из медицинских сериалов. Обугленные, почерневшие края раны нужно было убрать. Взяла нож уже холодной стороной лезвия и начала соскабливать их, стараясь не смотреть на то, что делает, а только чувствовать. Потом — самый ужасный момент — надавила на воспаленную плоть вокруг раны, выдавливая густой, зеленоватый гной, который сочился отовсюду. Его было так много, что казалось, он не закончится никогда.

Плеснула на рану крепкого алкоголя, зная, что это дикая боль, но иного выбора не было. Он должен был выжечь всю заразу. Торвин даже не шевельнулся. Потом — чистые тряпки, тугая, давящая повязка, чтобы остановить кровь и защитить от грязи. Все действия заняли не больше десяти минут, но когда она закончила, руки дрожали так, что она едва могла разжать пальцы, чтобы отпустить нож. Она отшатнулась и прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. В ушах стоял звон, перед глазами плясали черные точки. Она не просто устала — она была опустошена до самого дна, будто кто-то вычерпал из нее всю жизнь, всю волю, оставив лишь пустую, дрожащую оболочку.