Ярл для чужеземки

Глава 16

Адреналин, что всего минуту назад гнал меня вперед и заставлял руки работать, вдруг ушел, оставив после себя ледяную, тошную пустоту. Я видела, как Торвин, могучий и неукротимый, рванулся к пылающему амбару. Он сбивал с ног своих же людей, не замечая ничего, кроме огня. Казалось, одной силой своей ярости он сможет затоптать пламя.

Но я видела и другое. Как его шаг, всегда такой твердый и уверенный, вдруг заплелся. Как он споткнулся о брошенное ведро, и его тело, напряженное как струна, вдруг обмякло. Он не упал с размаху, нет. Он будто осел на колено, уперся руками в землю, и его спину выгнула жестокая, беззвучная судорога. Дым, едкий и густой, окутал его, и он закашлялся — не просто закашлялся, а захлебнулся, его тело выгибалось в мучительных попытках вдохнуть воздух, которого не было.

Сердце у меня в груди просто остановилось. Все — крики, грохот, шипение огня — пропало, заглушенное оглушительным звоном в ушах. Я видела только его. Того, кто был скалой и защитой. Того, кто только что грозно рычал, а теперь беспомощно задыхался в грязи у своих же ворот.

«Нет. Нет. Нет. Нет». Это слово застучало в висках, совпадая с бешеным стуком внезапно заработавшего сердца. Я не помню, как побежала. Ноги несли меня сами, обходя груды тлеющих балок и лужи с водой.

— Одеяло! Любое одеяло! Намочите его! Песок! Тащите сюда песок! — мой голос сорвался на визгливый, незнакомый крик. Я не узнавала его сама.

Кто-то сунул мне в руки тяжелое, мокрое ватное одеяло, пахнущее дымом и речной водой. Я налетела на Торвина, сбивая его с колен, и набросила одеяло ему на голову и плечи, пытаясь оградить от дыма. Он был тяжелый, неподвижный, и от его беспомощности перехватывало дух.

— Держись, — прошипела я, впиваясь пальцами в ткань одеяла. — Держись, понял?

Я уперлась ногами в землю и потащила его. Это было безумие. Он был в два раза тяжелее меня, в латах и коже. Но какая-то неведомая, отчаянная сила вдруг наполнила мышцы. Я тащила его прочь от жара, спотыкаясь и падая, снова и снова поднимаясь. Слезы заливали глаза, смешиваясь с потом и сажей, но я даже не могла их вытереть.

И вот, когда я уже почти выдернула его из самого пекла, когда мои легкие горели огнем, а спина казалась переломанной, свет померк.

Не от дыма. Над нами, прямо над частоколом, из которого торчали обугленные балки, повисла фигура. Южный маг. Его темные одежды развевались в поднимающихся потоках горячего воздуха, но сам он был неподвижен, как идол. Его лицо было спокойным, почти скучающим. А руки — его изящные, длиннопалые руки — плели в воздухе сложный, мерзкий узор. Энергия сгущалась вокруг них, искажая пространство, и от этого становилось трудно дышать.

Я замерла, не в силах пошевелиться, прижавшись к неподвижному телу Торвина. А потом в моей голове прозвучал его голос. Чистый, холодный, как лезвие ножа, вонзившийся прямо в сознание.

*— Довольно игр, путница. Иди ко мне.*

Это не было звуком. Это было чувством. Властным, неоспоримым приказом, который вползал в каждую клеточку моего тела, обещая боль за неповиновение и неведомую награду за покорность. Мышцы ног сами собой напряглись, готовые сделать шаг. Шаг к нему. Предать себя. Предать Торвина.

Я сжала зубы до боли, упираясь всем своим существом в этот голос. Нет. Нет. Я не пойду.

***

Торвин сквозь пелену удушья и боли чувствовал каждое ее движение. Острую боль в ребрах, когда она налетела на него. Давящую тяжесть мокрой шерсти на лице. Невероятное, отчаянное усилие, с которым она тащила его неподъемное тело по земле.

Он пытался закричать ей, чтобы она бросила его, бежала, спасалась. Но его легкие были наполнены огнем, и все, что он мог издать, — это хриплый, кровавый шепот. Бессилие сжимало его горло железной хваткой. Он, ярл, воин, защитник, лежал грузом на хрупких плечах женщины из другого мира и не мог пошевелить даже пальцем.

А потом пришла Тьма. Он не видел ее, но почувствовал — ледяное, чужеродное присутствие, от которого кровь стыла в жилах. И тотчас же исчезло ее теплое, живое усилие рядом. Она замерла. Испугалась.

Ярость, жгучая и бессильная, ударила в него с новой силой. Он должен был встать. Должен был защитить ее. Ради этого можно было умереть. Можно было разорвать собственное тело на части, выжечь легкие дотла. Лишь бы дать ей шанс.

Он собрал всю свою волю, всю оставшуюся силу в один мучительный спазм мышц, пытаясь заставить свое тело повиноваться. Хотя бы подняться. Хотя бы встать между ней и тем, что пришло.

***

Это был не звук. Это было вторжение. Чужое, холодное и липкое, как паутина, оно вползало в мою голову, заполняя собой все мысли, все воспоминания, вытесняя само *меня* куда-то на задворки собственного сознания. Давление было таким чудовищным, что я физически почувствовала, как кости черепа вот-вот треснут. Перед глазами поплыли черные пятна.

*— Иди ко мне.*

Приказ звучал в каждой клетке моего тела. Моя нога, предательски послушная, дернулась, сделала полшага вперед. Потом другая. Я боролась с собой, как с пьяной, пытаясь заставить их замереть, но они двигались сами по себе, увлекая меня прочь от Торвина, к этому парящему демону.

Внутри все кричало. Кричало от ужаса, от бессилия. Я чувствовала, как его воля, точеная и острая, как скальпель, вскрывает мою защиту, добирается до самого ядра. Еще секунда — и я перестану существовать. Останется только оболочка, которая послушно подойдет к нему и возьмет его за руку.

И тут мой взгляд упал на Торвина. Он лежал ничком, его пальцы судорожно вцепились в землю, а из-под мокрого одеяла доносился хриплый, прерывистый стон. Он умирал. Он пытался бороться даже сейчас. За что? За меня? За этот клочок земли, который пожирало пламя?

Что-то щелкнуло. Что-то огромное, горячее и безразмерное, что дремало где-то глубоко внутри, проснулось. Это была не просто ярость. Это была вся накопившаяся за эти недели злость на несправедливость этого мира. На этот дурацкий случай, что принес меня сюда. На его, этого урода, красивую, самодовольную рожу. На мою собственную слабость.