Ярл для чужеземки

Глава 17

Тишина после падения мага была оглушительной. Недолгая, всего несколько секунд, но такая густая, что можно было потрогать. А потом с той стороны частокола раздался его голос. Не тот, холодный и властный, что звучал у меня в голове, а настоящий, хриплый от ярости и унижения.

— Вы заплатите за это! — он не кричал. Он шипел, и от этого было еще страшнее. — Я сотру это место с лица земли! Я превращу ваши кости в пыль и посею ее на ветру! Никто не посмеет поднять на меня руку!

Потом послышались его приказы, отрывистые и злые. Штурм прекратился. Воины Ульфрика, выглядевшие так же ошарашенно, как и мы, начали отступать, унося своего повелителя. Но это отступление было куда страшнее любой атаки. Оно означало лишь одно — он отходил, чтобы приготовить что-то по-настоящему ужасное. Что-то, против чего наши луки и топоры будут бесполезны.

Торвин пришел в себя. Он был бледен как полотно, его руки все еще дрожали, но в глазах уже горел знакомый огонь. Яростный, собранный. Он отбросил мокрое одеяло и поднялся на ноги, опираясь на мое плечо. Одним взглядом он окинул поселение: дымящиеся руины амбара, перепуганных людей, раненых, стонавших на земле.

— В дом, — его голос был хриплым, но твердым. — Совет. Сейчас же.

Длинный дом был наполнен дымом и тревожным гулом. Собрались все старейшины, самые уважаемые воины. Их лица были серыми от усталости и безнадежности. Торвин, все еще шатаясь, стоял у центрального столба.

— Мы не можем отразить его магию, — он выдохнул, и в этих словах не было поражения, лишь холодная, горькая констатация факта. — Он сожжет нас заживо, не подойдя ближе чем на сто шагов. Наши стрелы не долетают. Наша ярость бессильна.

В доме повисло тяжелое молчание. Все и так это понимали. Он просто озвучил это вслух.

— Мы можем сдаться, — мрачно произнес один из старейшин. — Выдать ему девку и молиться о пощаде.

— Он не пощадит, — тут же отрезал Торвин, даже не взглянув на меня. — Он уничтожит всех свидетелей своего унижения. Мы для него — муравьи, которые посмели укусить. Их не милуют. Их уничтожают.

От его слов по коже побежали мурашки. Это была правда. Жестокая и неоспоримая.

— Что же делать? — в голосе самого старого из старейшин слышались слезы отчаяния. — Бежать? Но куда? Зима на носу. Мы умрем от голода в пустошах.

И тут в моей голове, словно вспышка, возникло воспоминание. Не мое. Чужое. Обрывок разговора, подслушанный когда-то в университетской библиотеке. Два занудных аспиранта, спорящих о каких-то артефактах. Один что-то говорил о «черном камне», найденном в древних захоронениях викингов, который, по легендам, «гасил колдовские чары».

Сердце екнуло. Миф? Выдумка? Но что, если... В этом мире, где летают маги, любая легенда может оказаться правдой.

Я сделала шаг вперед. Все взгляды устремились на меня. Полные надежды, страха, недоверия.

— Есть камень... — мой голос прозвучал слабо и сипло после дыма. Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями, подобрать нужные слова на этом чужом языке. — Черный. Как самая темная ночь. Тяжелый. Он... гасит огонь духа. Поглощает его.

Я обвела взглядом замолчавших старейшин.

— Он есть... в старых могилах? В курганах великих предков? — я выпалила это, почти не надеясь на ответ.

Народ зашептался. Кто-то покачал головой. Но самый старый старейшина, тот, что только что говорил о бегстве, медленно поднял на меня глаза. В них горела какая-то старая, забытая искра.

— В Кургане Первого Ярла, — просипел он. — Там, где спит основатель нашего рода. Под его ложем из камня лежит черный камень, принесенный им из самых глубоких пещер. Чтобы злые духи не потревожили его сон.

В доме стало так тихо, что слышно было, как трещат угли в очаге.

— Но туда ведет запретный путь, — продолжал старик, и его голос дрогнул. — Его охраняют...

Он не договорил. Просто перевел взгляд на Торвина, и в его глазах читался немой вопрос и предостережение.

***

Торвин слушал, не двигаясь. Его ум, привыкший к тактике и стали, с трудом цеплялся за эту соломинку — сказку о каком-то камне. Но он видел уверенность в глазах Алисы. Не знание, нет. Отчаянную, слепую веру. А больше у них ничего не было.

Когда старейшина упомянул о запретном пути и хранителе, его собственная память подсказала ему обрывки легенд, которые рассказывали у костра в детстве. Страшилки о том, что живет в древних курганах, стережет сокровища предков. Он всегда считал это вымыслом.

Теперь же он смотрел на страх в глазах стариков и понимал — для них это не вымысел. Для них это настоящая опасность, куда более реальная, чем маг за стеной.

Перед ним стоял выбор между верной смертью от магии и гибелью от чего-то древнего и неведомого. Он сжал кулаки. По крайней мере, у второго варианта был шанс. Пусть и призрачный.

— Хорошо, — его голос прозвучал громко, разрешая тягостное молчание. — Курган Первого Ярла. Я иду.

***

Торвин даже не спорил. Он просто кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая решимость, и без лишних слов развернулся к дальней стене длинного дома. Отодвинув грубую деревянную лавку и ковер из медвежьей шкуры, он обнажил ничем не примечательный участок стены. Но его пальцы нашли едва заметную щель, он надавил, и с тихим скрипом часть стены отъехала в сторону, открывая черный провал. Оттуда пахнуло сыростью, прелью и вековой пылью.

— Только я знаю эти тропы, — сказал он глухо, уже занося в проем факел. — И только до кургана. Что дальше — не знает никто.

— Я иду, — повторила я, и голос не дрогнул. — Ты не узнаешь тот камень. А я... я почувствую его.

Он не стал тратить время на пререкания. Просто кивнул и шагнул в темноту. Я последовала за ним, и каменная плита бесшумно задвинулась за нами, отсекая последние звуки тревоги и запах дыма. Нас поглотила тишина подземелья.

Тропа оказалась не туннелем, а едва заметной тропинкой, петлявшей по краю ущелья. Она была такой узкой, что иногда приходилось поворачиваться боком и прижиматься к ледяной скале. Внизу, в темноте, с глухим рокотом шумела невидимая река. Ветер, гулявший по ущелью, выл как голодный зверь, хватал за одежду, пытаясь сорвать в пропасть. Я шла, уткнувшись взглядом в спину Торвина, в его плащ, развевавшийся на ветру. Мы не разговаривали. Все слова казались лишними, непозволительной тратой сил.