Ярл для чужеземки

Глава 24

Ладонь горела. Не метафорически, а по-настоящему, будто к коже прижали раскаленный уголек. Фиолетовый свет, пульсирующий в такт бешеному стуку сердца, отбрасывал на снег жутковатые, прыгающие тени. Я сидела, вцепившись в этот крошечный кусок горящего хаоса, и не могла пошевелиться, парализованная страхом и непониманием. Это было похоже на кошмар, продолжение того ужаса, из которого я только что вырвалась, но нет — шершавая поверхность камня, его почти живой жар были пугающе реальны.

И тогда, сквозь панику, пробилось нечто иное. Не звук. Не голос. Это было ощущение. Чужая, холодная волна, просочившаяся прямо в сознание, мимо ушей, прямо в самый центр страха.

*Страх...*

Слово возникло в голове само по себе, четкое и беззвучное. Оно было не моим. Оно было... отражением. Эхом. Как если бы кто-то поднес зеркало к моей душе и прочитал самое сильное, что было в ней в тот миг.

За ним пришло другое. Голод.

Не тот знакомый голод, что сосет под ложечкой, а нечто древнее, пустое и всепоглощающее. Ненасытная, ледяная пустота, жаждущая заполниться. Это было так чуждо, так противно человеческой природе, что меня затрясло крупной дрожью.

И я поняла. Это были не мои чувства. Это шло от него. От камня. Он впитывал мой страх, как губка, и отвечал на него своим собственным, утробным, первобытным состоянием. Он был голоден. Голоден до... до чего? До эмоций? До энергии? До жизни?

Мысли путались, не находя опоры. Это было безумием. Но отрицать это было невозможно. Камень в моей руке был живым. Не в смысле животного, а в каком-то своем, минеральном, магическом смысле. Он чувствовал. И он был со мной связан. Эта связь образовалась в момент того взрыва в ущелье, и теперь мы были привязаны друг к другу невидимой нитью.

Паника снова попыталась накатить, черная и липкая. Камень тут же отозвался, его пульсация участилась, свет стал ярче, почти ослепляющим, а в голову снова полезло это леденящее душу ощущение ненасытного *Голода*. Он питался моим страхом. Он рос на нем.

Нет. Нет, нет, нет.

Стиснула зубы, заставляя себя дышать. Глубоко. Медленно. Вдох — холодный ночной воздух, пахнущий хвоей и снегом. Выдох — облачко пара, страх, выдыхаемый наружу. Вдох — воспоминание о твердой руке Торвина в моей. Выдох — попытка вытолкнуть из себя этот черный ком паники.

Сначала ничего не менялось. Камень все так же пылал, а в висках стучало: «Страх-голод-страх-голод». Но я продолжала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Концентрировалась на пламени костра, на его привычном, почти уютном потрескивании. На спокойной, тяжелой спине Торвина, спавшего по ту сторону огня.

И понемногу, очень медленно, что-то начало меняться.

***

Дорога, если это можно было назвать дорогой, медленно, но верно уводила нас все дальше на юг. С каждым шагом знакомый хвойный лес редел, сменяясь низкорослыми, корявыми деревцами, окутанными седыми бородами мха. Воздух становился другим — тяжелым, влажным и спертым, пахнущим гниющими растениями и тиной. Под ногами вместо снега и мерзлой земли появлялся зыбкий, предательский грунт, то и дело норовящий засосать сапог.

Впереди лежали болота. Не просто мокрые участки, а бескрайние, зловещие топи, окутанные клочьями молочно-белого тумана, который не рассеивался даже днем. Он висел в воздухе, скрывая горизонт, делая мир плоским и безысходным. Звуки здесь были приглушенными, искаженными — кваканье лягушек доносилось со всех сторон сразу, а собственное дыхание отдавалось в ушах гулом.

Торвин шел впереди, его фигура, обычно такая монументальная, казалась призрачной и расплывчатой в этой молочной пелене. Он двигался с неестественной для его комплекции осторожностью, прощупывая каждую кочку длинным шестом, прежде чем перенести на нее вес. Его взгляд был прикован к земле, он читал ее, как книгу, видя скрытые под ряской трясины и твердые участки. Я шла след в след, стараясь не оступиться, чувствуя, как холодная, липкая влага просачивается через прорехи в моей обуви.

Именно в этой жуткой тишине я начала замечать странное. В тумане, на самом краю видимости, то и дело вспыхивали бледные, холодные огоньки. Они танцевали в воздухе, то сближаясь, то расходясь, и от них веяло такой леденящей душу тоской и пустотой, что по спине бежали мурашки. Болотные огни. Те самые, о которых я читала в страшилках, но никогда не думала, что увижу вживую.

Но что было по-настоящему странно — так это их поведение. Они не приближались. Обычно, согласно всем легендам, они заманивают путников в трясину, сбивая с пути. Эти же... они словно обтекали нас. Когда мы продвигались вперед, огни расступались, образуя своего рода коридор, и замирали на почтительном расстоянии, лишь слегка покачиваясь, словно наблюдая. Я ловила на себе их безразличный, холодный «взгляд» и чувствовала не любопытство, а... осторожность. Они не боялись Торвина с его шестом и топором. Они сторонились меня.

Инстинктивно я сунула руку в карман, сжимая теплый камешек. Он отозвался тихой, успокаивающей пульсацией. Эти твари чувствовали его. Чувствовали его силу или его природу. И держались подальше.

После нескольких часов изматывающего пути, когда ноги уже отказывались слушаться и хотелось просто сесть в эту жижу и не двигаться, в тумане проступили смутные очертания. Это была хижина. Полуразрушенная, покосившаяся набок, слепленная из глины и плах, поросшая мхом и грибами. Она стояла на единственном более-менее крупном островке относительно твердой земли, окруженная со всех сторон черной, пузырящейся водой.

— Здесь, — хрипло произнес Торвин, первый раз за несколько часов нарушив молчание. — Переночуем. Стены хоть от ветра защитят.

Мы с трудом добрались до хижины. Дверь давно сгнила и валялась рядом, превратившись в труху. Внутри пахло плесенью, сыростью и чем-то еще — горьким и давним, как забвение. Пусто. Ни мебели, ни признаков недавнего жилья. Лишь груда тлевших углей в центре да истлевшие звериные шкуры в углу.

Торвин, с облегчением опустившись на корточки у мертвого очага, стал раскапывать угли, пытаясь раздуть хоть маленький огонек. Я же, обессиленная, прислонилась к косяку и закрыла глаза, просто наслаждаясь возможностью не двигаться.