Яромир

ГЛАВА 1. ЧУЖОЙ БЕРЕГ

Вода была холодной, как зимняя клятва.

Яромир выходил на берег медленно, каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Сапоги, набитые речным песком, тянули ко дну, мокрая кольчуга облепила плечи свинцовой сеткой, а за спиной висел тот, кто еще утром смеялся над судьбой и обещал вернуться домой с мечом, украшенным вражеской кровью.

Река здесь была широкой и неторопливой, но сегодня она казалась злой. Вода ходила темными кругами, плескалась о камни с каким-то тоскливым, причитающим звуком, будто оплакивала тех, кто остался на дне. Над переправой еще висел туман — белесый, липкий, он не хотел уходить даже к полудню, цеплялся за камыши, за кусты тальника, за мертвые тела, что темнели на отмели. Ветер тянул с востока, сырой и тяжелый, нес запахи горелой травы и далекого дыма — тогда они еще не знали, чей это дым.

Теперь меч был чужой, кровь — своя, а Хвалимир не смеялся.

Яромир вытащил тело на прибрежную гальку, перевернул на спину и присел рядом, восстанавливая дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, легкие жгло, а в боку, там, где вчерашний порез еще не затянулся, пульсировала глухая, нудная боль. Он не обращал на нее внимания. Он вообще старался не обращать внимания на боль — с детства отец учил: боль — это голос тела, но воин должен слышать только голос разума.

Хвалимир смотрел в небо остекленевшими глазами. Стрела торчала из-под ключицы — та самая, которую он не заметил в сутолоке сечи. Глупая смерть. Ненужная. После того как отряд разбили на переправе, Хвалимир прошел еще две версты, держась за плечо Яромира, а потом просто обмяк, и тащить его пришлось одному.

Яромир смотрел на его лицо — спокойное, даже умиротворенное, будто Хвалимир наконец-то избавился от того, что мучило его всю жизнь. Они были ровесниками, вместе начинали воинское дело, вместе ходили в первый поход. Хвалимир всегда смеялся — над опасностью, над судьбой, над самой смертью. А теперь смерть пришла, и смеяться было некому.

«Почему ты, а не я?» — спросил себя Яромир. И не нашел ответа. Только почувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тягучее — не горе еще, не ярость, а тяжесть, которая ложится на плечи неподъемным грузом. Он знал это чувство. Оно приходило, когда умирали свои. Но сегодня оно было особенно острым, будто кто-то вогнал ему под ребра нож и медленно, неторопливо поворачивал его.

— Яр! — окликнули сверху.

Над обрывом стоял Будимир. Старый воин выглядел так, словно его самого проволокли через всю рать — щит расколот, на левом рукаве темнело пятно, но держался прямо, опираясь на окованное древко копья. За его спиной маячили еще трое. Всего трое из тридцати.

Яромир поднял голову. В лицо ударил ветер — холодный, колючий, он нес с собой запах близкого леса и далекой беды. Небо над рекой было серым, низким, будто нависло над самой землей, придавливая к ней всё живое. Ни просвета, ни солнца. Только тучи, тяжелые, свинцовые, и этот бесконечный, тоскливый плеск воды.

— Поднимайся, — сказал Будимир. — Здесь нельзя оставаться. Могут выслать погоню.

Голос у него был глухой, безжизненный — таким голосом говорят люди, которые слишком много видели за один день. Яромир знал этот голос. Так говорил отец, когда они возвращались на пепелище, где раньше стояла их весь. Тогда Яромиру было двенадцать, и он не понимал, почему отец не кричит, не плачет, а говорит тихо и ровно, как камни, которые перекатывает река.

Теперь понимал.

Он посмотрел на Хвалимира. Оставить тело на чужом берегу, где его обглодают звери или поругают враги? В родной стороне так не поступали. Здесь, на этой земле, каждый знал: мертвый должен лежать в своей земле, под своими звездами, иначе душа не найдет дорогу к предкам. А чужая сторона не примет, отвернется, и будет душа скитаться по лесам, плакать по ночам, пугать живых.

Но волочить мертвого еще несколько верст, когда едва держишься на ногах сам?

Он стиснул зубы так, что заныли скулы. В груди снова поднялась та тяжесть, и он понял: если он сейчас оставит Хвалимира, эта тяжесть никогда не уйдет. Она будет расти, давить, гнить внутри, пока не превратится во что-то, с чем невозможно будет жить.

— Дай копье, — сказал он Будимиру.

Старый воин понял без пояснений. Спустился по осыпи, осторожно ступая по мокрым камням, и Яромир вдруг заметил, как Будимир постарел за этот день. Морщины стали глубже, плечи ссутулились, а в глазах появилось что-то такое, что Яромир боялся разглядывать. Пустота. Не гнев, не скорбь — пустота, когда внутри уже ничего не осталось.

Вдвоем они соорудили нехитрую волокушу из копья и плаща. Будимир молчал. Он вообще молчал всю дорогу после того, как отряд попал в засаду. Яромир знал этого человека с детства — Будимир был лучшим другом его отца, учил его держать меч, когда пальцы еще не смыкались на рукояти. В детстве Яромир считал его старше, чем отца, хотя на самом деле Будимир был моложе — просто жизнь состарила его раньше. Вдова, похоронившая двоих сыновей, третий пропал без вести на южной границе, и Будимир ушел в дружину, чтобы не сидеть одному в пустом доме.

Молчание старого воина пугало больше, чем крики раненых.

Они двинулись на север. Лес встретил их тишиной — непривычной, настороженной, словно звери и птицы тоже поняли, что в эти края пришла беда. Обычно здесь всегда было шумно: дятлы стучали по сухим стволам, сойки перекликались в кронах, где-то в овраге шумел ручей. Сегодня лес молчал. Даже ветер не шевелил ветви. Деревья стояли плотной стеной, черные стволы сосен казались стражами, которые пропускают живых, но помнят каждого.