Яростная копия

Яростная копия

Билет в Минск в руке Лины стал молитвенным свитком. Она бежала по Шереметьево, шепча заклинания всем богам подряд — от древних славянских до случайно вспомнившихся интернет-святых, — лишь бы крылатая машина ещё не оторвалась от земли. Казалось, само время текло сквозь её пальцы, как песок, нагретый чужим солнцем. Она лавировала между людьми, ощущая себя сверхчеловеком — чудо‑женщиной, способной на всё, кроме одного: понять, почему таксист выбрал объезд, будто сознательно проверял её терпение. Метро с аэроэкспрессом было бы идеальным вариантом, но, разговаривая с Дмитрием Николаевичем, директором, Лина автоматически вызвала такси и забыла про разумное. В результате она оказалась в аэропорту за пятнадцать минут до закрытия регистрации, с лёгкой сумкой, но с планами по статье. Если материал не будет готов вовремя, она себе этого не простит.

На работе рисковать почти нечем: уже пятый месяц Лина числилась на стенде лучших журналистов онлайн‑портала, и эта статья была её шансом укрепить статус.

Три недели назад она случайно услышала разговор у кабинета директора. Совсем случайно. Ну, если считать случайностью осторожное возвращение с кофе, когда коридор был пуст, кроме стоящей группы коллег. Разговор касался нового храма в центре Москвы — проекта через два года. Настоящего произведения искусства. Лина сразу включила «режим аналитика». Как в центре Москвы построить храм, если там даже остановку поставить проблематично? Если проект состоится, шумиха будет колоссальной. И, разумеется, внутри будет фресковая роскошь и декоративные детали, о которых она могла только догадываться.

Лина не была творческой, рисовать совсем не умела и картины в галереях называла «мазнёй», искренне не понимая, зачем люди тратят время, разглядывая что-то старое и давно умершее. Зато она обладала хитростью — умением находить сенсацию там, где другие просто проходят мимо.

Искусство… думай, Лина, думай, — она закрыла глаза и начала стучать ручкой по столу. Привычка нервного человека, который слишком много размышляет и слишком мало спит.

— Максимова! — прозвучал звонкий голос коллеги Ани. Лина терпеть не могла Аню: та мечтала спихнуть Лину с доски почёта и стать первой в месяце, а иногда пыталась присвоить её идеи. Лина уже трижды пресекала попытки, однажды высмеяв Аню при всех.

— Что? — нахмурилась Лина, раздражённо, ведь никто не имеет права мешать её размышлениям.

— Ручкой не стучи! Мешаешь работать, — усмехнулась Аня. — Или в этом месяце ты решила уступить мне гонку за лидерство?

— Мечтай, — фыркнула Лина, и в этот момент что‑то сильно ударилось за окном.

Она повернула голову к окну и увидела аварию: белая машина врезалась в мусоровоз, половина мусора оказалась на капоте. Коллеги достали телефоны, щёлкая кадры для соцсетей. Лина прищурилась. Шум, вспышки камер — всё это было фоном для внезапно оформившейся мысли. Искусство переживает катастрофы. Краска переживает камень.Через два года этот храм будет нужен людям не как культовое сооружение, а как убежище для взгляда. Им захочется знать про руки, что этот храм распишут. Статью. Нужна статья, которая станет мостом во времени.

Спустя неделю, сидя в кабинете Дмитрия Николаевича Лина быстро подписала командировку. Ей всегда было скучно изучать историю только одной страны. А рядом есть Беларусь — настоящая загадка, не менее интересная.

«Успела!» — выдохнула Лина, подбежав к стойке регистрации. Дыхание тяжёлое, сердце стучало так, будто пыталось сказать: «Ну что, ещё один рейс, ещё один шанс?» Она посмотрела в глаза девушке на контроле билетов, и та улыбнулась.

— Успели, проходите на самолёт, — сказала проверяющая и указала на телетрап, будто приглашая войти в маленький портал, ведущий к новым открытиям.

Сидя в самолёте, Лина достала ноутбук и пробежала глазами то, что успела узнать и написать неделю назад в Питере. Три российских художника, оставивших след в истории фресковой живописи: Иван Крамской, мастер психологического портрета и драматических сцен, чьи герои будто готовы шагнуть со стены; Дмитрий Левицкий, способный оживить любое помещение XVIII века своей лёгкой кистью и светом; и Павел Федотов, ловивший характер человека одним лишь взглядом и мазком — таким, что кажется, герой вот-вот пошевелит губами.

Про могилу последнего художника Лина столько раз расспрашивала архивы и реставраторов, что почти могла бы попросить министра культуры показать ей план кладбища. Никто толком не знал, где он теперь покоится.

Но затем взгляд Лины невольно остановился на вкладке «Ян Кшиштоф Дамель». На экране — даты его жизни, упоминания о выставках, реставрациях фресок и незавершённых работах, а также фотография кладбища в Минске. Лина быстро пробежала глазами факты: какие полотна считались лучшими, какие работы остались незаконченными, где их сейчас хранят реставраторы. Её интерес был прагматичным: каждый факт, каждая деталь могла стать строкой в статье, сенсацией для читателей.

Рядом с ней сидела женщина лет пятидесяти, которая поглядывала на экран ноутбука и явно смутилась, когда Лина заметила её интерес. Лина с раннего возраста понимала простой факт: люди — источник знаний, а связи в жизни решают гораздо больше, чем кажется. Поэтому она улыбнулась и решила первой заговорить.

— Увлекаетесь живописью? — спросила Лина, осторожно повернув экран к женщине.

— Ой, нет, — улыбнулась та, будто благодарила за внимание. — Просто место знакомое увидела. Живу рядом.

— Рядом… — Лина сделала паузу, мельком взглянула на фотографию кладбища, где сейчас покоится художник, и осторожно продолжила: — С кладбищем?

— Ну да, — просто ответила женщина. — Меня, кстати, Марина зовут. Марина Владимировна.

— А я Лина, Виталина. А это кладбище… оно далеко от центра? Я читала про него, но на карте ещё не успела посмотреть.

— Ой, недалеко, — усмехнулась Марина Владимировна. — Почти прямо в центре города.

Лина помолчала, думая про трёхзвёздочный отель через дорогу. «Вот почему он не дешёвый», — подумала она. Обычно на окраинах гостиницы стоят дешевле, особенно рядом с кладбищем, а тут — прямо напротив.