Ясиния. Хроники Медного Кулака

Ясиния. Хроники Медного Кулака

Глава 1. Тень Совы на Медном Кулаке

Меня зовут Ясиния, и я — налоговик. Звучит как начало очень скучной автобиографии, но в Медном Кулаке скучных биографий не бывает. Здесь каждая строчка декларации пахнет угольной пылью и застарелым страхом, а за каждой неучтённой квотой стоит чья-то судьба. Моя работа — считать, сверять и находить несоответствия. И я её ненавижу почти так же сильно, как люблю.

Позвольте представиться подробнее. Я — та самая рыжая девица, которую капитаны воздушных барж поминают недобрым словом, когда я нахожу у них лишний мешок угля. Рыжая не просто так: мои волосы — дикий, почти лисий оттенок, какой бывает у опавших кленовых листьев в конце октября. Они вьются непослушными кольцами, и это не просто прическа, а скорее диагноз. Когда я злюсь — а злюсь я, надо признать, часто — кончики прядей начинают потрескивать, по ним пробегает статическое электричество. Местные механики говорят, что в воздухе Медного Кулака слишком много пара и взвеси, и эмоции здесь заряжаются, как конденсаторы. Не знаю, магия это или физика, но щиплется ощутимо.

Глаза голубые. Почти прозрачные, если смотреть при дневном свете, который здесь всегда тусклый, как сквозь закопченное стекло. Но если присмотреться — или если встретиться со мной в темноте, — вокруг зрачка видно янтарные искры, будто трещины во льду, в который плеснули виски. В темноте они слабо светятся. Честное слово, я не вру: когда я спускаюсь в трюм баржи с внезапной проверкой, контрабандисты сначала видят эти два огонька, а потом уже меня. Совы и лисы — мои тотемы. Лисье чутьё на ложь и совиное ночное зрение в этом мире не так бесполезны, как может показаться.

Лицо у меня круглое — честное, открытое, почти детское. Длина и ширина практически равны, так что я похожа на луну, какой её рисуют в старых книжках. Никакой угловатости: скулы и щёки — самая широкая часть, контуры мягкие, округлые, словно их выводили циркулем. Подбородок круглый, линия челюсти почти не выражена — одним словом, физиономия, которой трудно кого-то запугать. И это создаёт определённые проблемы на службе: когда ты выглядишь как племянница булочника, капитаны барж не сразу понимают, что с тобой лучше не спорить. Но я научилась компенсировать это голосом и манерой держаться.

На носу — очки в чёрно-красной оправе. Тонкая чёрная линия с внешней стороны переходит в алый, цвета запёкшейся крови или сигнального огня на пульте механика. Красный, надо сказать, уже порядком облупился — я слишком часто поправляю очки, когда нервничаю, а нервничаю я на каждой второй проверке. Линзы у них слегка тонированные, не от солнца (солнца здесь нет), а чтобы скрывать эти дурацкие янтарные всполохи в глазах. Не то чтобы я их стеснялась — скорее, устала объяснять каждому второму, что я не полукровка из клана Подземных, а просто странная.

Шрамов нет, но есть веснушки. Много, густо, на переносице они сливаются в золотистое пятно и лезут даже под оправу. Кожа бледная, почти фарфоровая — загар здесь негде взять, солнце висит в рыжей дымке, вялое и старое. Так что я похожа на куклу, которую по ошибке занесли в кузнечный цех. Круглолицая кукла в очках и с искрами в зрачках — поверьте, зрелище запоминающееся.

Характер? Вспыльчивый. Нетерпимый к дуракам и к любой критике в мой адрес. Я знаю, что часто бываю неправа, но признаю это только глубокой ночью, без свидетелей, кусая губу от злости на саму себя. Днем же я — кремень. Ответственная до занудства, пунктуальная до того, что сверяю часы каждые пятнадцать минут не ради спешки, а чтобы убедиться, что мир еще движется по правилам. Я люблю сов и лис до странности преданно: собираю картинки, фигурки, дурацкие амулеты из портовых лавок. Это не хобби, это, наверное, попытка понять, кто я такая. Лисы — хитрость и выживание; совы — ночная мудрость и одиночество.

И я обожаю кофе. Черный, горький, обжигающий. Кофе здесь стоит бешеных денег и идет по контрабандным каналам, но я позволяю себе эту маленькую слабость. Потому что кофе — это якорь. Он пахнет не углем и корицей, а совсем другим миром.

Мир, в котором я живу, называется Медный Кулак. Это город-архипелаг на девяти скалистых островах, соединенных висячими мостами и чугунными переходами. Представьте себе конец девятнадцатого века, который пошел не по плану: электричество не прижилось, зато открыли пневмонику — науку о живом паре под давлением. Пар здесь дышит, помнит, обижается и мстит. Механики-пневмоники, почти священники, умеют с ним договариваться. А я лишь считаю уголь, которым этот пар питается.

Шестьдесят лет назад здесь хотели построить идеальный город будущего — с пневмопочтой, паровыми лифтами, центральным отоплением. Не вышло. Случился Раскол, и архипелаг отрезало от остального мира. Или мир отрезало от нас — никто не знает. Корабли уплывают и не возвращаются. Небо затянуто рыжей дымкой, сквозь которую солнце кажется медным пятаком. И у нас два светила: старое солнце и Маяк — рукотворная зеленая звезда на центральной башне, которая горит вечно. На Маяк молятся, по нему сверяют курс капитаны воздушных барж. Я не молюсь, но ночью часто смотрю на это зеленое пламя и пытаюсь понять, что оно мне обещает.

Технологии здесь громоздкие и живые. Воздушные баржи — огромные неповоротливые дирижабли из ткани, пропитанной медным купоросом. Они возят уголь и воду, скрипят и требуют ласки. Пар в их баллонах старый, капризный, чует непогоду за сутки. Природу мы истребили подчистую: последнее дерево спилили на дрова сорок лет назад. Зелень — только в оранжереях богачей, кислород вырабатывают паровые легкие на Шестом острове. Воздух воняет машинным маслом и сероводородом, который глушат коричным фильтром. Поэтому Медный Кулак всегда пахнет корицей, металлом и отчаянием.