Явись

Глава 1

— Чего бы тебе больше всего хотелось?

Вздохнуть было бы уже неплохо. Достаточно крошечного движения ребер. Кислорода в альвеолах.

— Чего бы тебе хотелось больше всего на свете?

А такой вопрос уже стоит уточнить, потому что свет — понятие растяжимое. От волны до частицы и во всем своем многообразии.

Можно ерничать бесконечно, лишь бы не отвечать на прямой вопрос. Я не люблю, когда они задают вопросы и всматриваются, с этой своей жаркой жаждой, в человеческие лица. Вопросы гораздо сложнее, чем простые извинения за беспокойство.

Им не нужны ни извинения, ни ответы. Только замешательство, смутное, как полоска на тонкой границе между радужкой и зрачком, едва заметное движение глаза — они чувствуют, как сложно сформулировать ответ.

— Твое самое большое желание?

Кажется, тогда мне все-таки удалось вздохнуть; прерывисто, мучительно, пряным дымом. Потолок заливало то синим, то красным светом. Чего бы мне хотелось больше всего на этом красном свете? Чтобы исчезла полицейская машина, например. Чтобы меня здесь не было. Чтобы вообще ничего не было и никогда и не существовало, и, в общем-то, в конце концов и стало именно так.

***

Здесь всегда пахло, как в лесу. Причем не в простом лесу, а таком, зачарованном, из старых сказок. Немного русалкой и чуть-чуть лешим, который живет под корягой. Или под страшным перевернутым корнем дерева. Пахло мхом, сыростью, копошащимися под подлеском червями. Пахло грибами и ягодами.

Потому что я их продаю.

Я не помню, как нашла это место. Кажется, я просто шла по улице, морщась сильного февральского ветра, и увидела дебильную розовую вывеску.

Да так тут и осталась.

— Это все? У нас есть товары по акции.

— Я тороплюсь, — женщина сунула в терминал кредитку, схватила пакет и ушла. В одно мгновение она сует кредитку, в другое — уже за дверями. Я вздыхаю. Я не люблю, когда меня перебивают.

В общем-то, я просто инструмент для продажи морошки, сушеных белых грибов и орехов в сиропе. Все это очень полезно и вкусно, местами дорого. И, конечно, потрясающе пахнет.

В дверях показывается Влад. Я знаю, что он будет трепаться о поставщиках и переделке контрактов, и это я тоже не люблю.

— И эту поставку я упустил.

Он, конечно, не сказал «упустил», он выругался.

— Жалко.

— Да ну конечно, — Влад потирает лысую голову и картинно охает. Весь его вид изображает усталость. — Как сегодня?

— Довольно удачный день, — и плюхаюсь на стул и рассеяно вожу рукой по гобелену с лесным пейзажем у себя за спиной, изображаю, что задумалась. Я шучу Владу свою классическую шутку про ягоды годжи, которые у нас постоянно спрашивают, а у нас их нет, и он довольно хехекает. Влад бывает навязчив и любит поныть, напоминая в такие периоды тоскливую песню, которая крутится-крутится между ушей и не стремится покидать голову, но в целом он отличный коллега. Я пришла устраиваться к нему на работу после бессонной ночи, с во-от такенной ссадиной на правой щеке, а он меня взял. Подозреваю, что из жалости. Но бывают в жизни периоды, когда ты уже не презираешь других за жалость к себе, ты ею пользуешься, потому что надо пользоваться хоть чем-то.

— Завтра надо будет съездить в офис.

Влад пропускает «тебе», как бы смягчая формулировку.

— Главная тебя хочет видеть, — добавляет он, поджимая губы, — я так понял, она со всеми сотрудниками устраивает тет-а-теты. Стратегии разрабатывает. Ты ее знаешь.

Я киваю. Влад сваливает, я досиживаю до десяти, закрываю кассу и ухожу в подсобку за курткой. Меховой капюшон пахнет табаком, хотя я бросила курить месяцев шесть назад.

Дверь магазина обиженно скрипит, когда я ее закрываю. Я барабаню пальцами по стали, будто пытаюсь что-то вспомнить, слушаю, как мимо несутся машины. Иду домой, тщательно впитывая в себя всю эту динамику огней, а на лица совсем не смотрю — у нас не так много покупателей, но я правда, очень, чудовищно устаю от людей.

Влад присылает мне напоминание в Ватсап, когда я прихожу в квартиру.

«В 4 в офисе». Я кидаю телефон в кресло, иду на кухню, чтобы вымыть посуду, но на автомате открываю холодильник и беру банку Лёвенбрау. Все вокруг темно-синее, и, на самом деле, я больше хочу спать, чем пить, но это привычка.

Паскудная, как и все мои плохие привычки.

После пары глотков меня отпускает; мир смазывается, я жую сыр, мне почти хорошо.

На последнем глотке сквозняком холодит ноги чье-то благословение — этаж третий, кажется; я как-то пыталась понять, кто именно там живет, но прицел сбит, а стараться я не хочу, даже из простого любопытства.

Возможно, мне все это кажется или я давно сошла с ума.

Я ложусь спать в своем мысленном стеклянном шаре: мутном, хорошо поцарапанном наждаком. Мелькает монохромный кадр — крупный план щебенки на дороге, вдали — огромное промышленное здание, небо низкое и, как где-то говорилось, «готовое разразиться дождем». Я почти слышу этот текст у себя в ушах, прежде чем отключиться.

***

Сыплет мелкий снежок. Я подхожу к зданию бизнес-центра с одной мыслью — похоже, архитектора, которому дали задание спроектировать это здание, в довесок попросили сделать его максимально безликим. И с задачей он справился на все сто.

Главная меня уже ждет. Каплан из тех женщин, которые в двадцать выглядят как-то странновато, а после сорока становятся пугающе, ведьмински привлекательны. Каплан сидит, положив ногу на ногу, на ней колготки в мелкую сеточку и бордовые туфли на огромной шпильке. И вся она какая-то бордовая и черная, как пиковая дама. Наверняка с крапленой карты.

У меня от нее мурашки по коже.

— Здравствуйте, Вера Германовна.

— Присаживайся, Варвара, — Каплан кивает на стул и клацает телефоном о клавиатуру ноутбука. Жалюзи с окон подняты, но все равно кажется, будто в кабинете полумрак.

Я снимаю куртку и вешаю на спинку стула, прежде чем сесть. Каплан оценивающе меня рассматривает, пялится на мой растянутый свитер в полосочках и зигзагах. Кажется, его привезла мать из Австрии или типа того; невероятно древний артефакт моей ранней юности. Как же я по ней скучаю. По матери, но не по юности.