Язык цветов и звёзд

Глава 2. Сладкий финик и горькая правда

Лайла летела, а не шла. Ноги сами несли ее по знакомым, узким улочкам, вымощенным крупным булыжником, где в щелях между камнями зеленела мелкая трава. Солнце, клонящееся к закату, отбрасывало длинные, бархатистые тени, превращая город в подобие гигантской каллиграфической работы, где свет и тьма сплетались в причудливый узор. Воздух, еще хранящий дневной жар, начинал наполняться вечерней прохладой с реки, неся запахи влажной земли, цветущего жасмина из внутренних двориков и дымка вечерних очагов. Она, обычно такая осторожная, скользящая по улицам как тень, сейчас не могла сдержать улыбки, расплывавшейся под шелком нифада. Радость, горячая и пульсирующая, переполняла ее через край, требуя выхода.

Вот и высокие, резные ворота их дома, выкрашенные в глубокий синий цвет, цвет неба перед самым рассветом. Сегодня она не стала искать неприметную калитку для служанок. Сегодня она была не тайной беглянкой, а победительницей, вернувшейся с добычей. Сильный толчок дубовой створки, и она очутилась в раю – в прохладном, замкнутом пространстве внутреннего двора.

Воздух здесь был иным: тихим, пропитанным ароматом розовой воды и сладковатым дымком древесины абрикосового дерева, тлевшего в мангале. В центре двора бил небольшой фонтан. И тут она увидела их.

Под раскидистым деревом урюка, чьи ветви были усыпаны еще зеленоватыми, наливающимися солнцем плодами, на невысоком топчане, застеленном потертым, но добротным ковром, возлежал ее отец, Абдуррахман ибн Юсуф. Он откинулся на груде расшитых подушек, и в его позе читалась усталость человека, завершившего дневные труды. Рядом, на низком столике из темного ореха, стоял медный поднос с изящным фаянсовым чайником и двумя пиалами. Мать, Зайнаб, ее лицо, обрамленное сединой у висков, выражавшее привычное спокойствие, наливала ему чай, струя золотистой жидкости шипела, ударяясь о дно пиалы.

Сердце Лайлы рванулось вперед. Сорвав с лица ненавистный нифад, который тут же упал на выложенную плитку пола, она, не помня себя, бросилась через двор.

— Отец! Мать!

Она, как ураган, влетела в их идиллический вечер. На бегу сбросила легкие кожаные сандалии и, не дав отцу опомниться, буквально вскарабкалась на топчан рядом с ним, по-кошачьи подобрав ноги. Абдуррахман как раз протягивал руку к блюдечку с отборными, мясистыми финиками. Лайла, смеясь, выхватила лакомство прямо из его пальцев.

— Отец, отец, у меня новость! Прекрасная новость! — выдохнула она, стремительно съев финик и чувствуя, как сладкая мякоть налипает на зубы. Она прильнула к его щеке, ощутив жестковатость его коротко подстриженной седой бороды и знакомый, успокаивающий запах — сандалового дерева и чернильных орешков.

— Иди на рынок! — продолжала она, захлебываясь. — Торговец, Абу Али, в лавке с вазами... он продал ее! Ту картину! За восемь динаров, отец! Восемь! Это же... это же целое состояние!

Абдуррахман замер. Его ум, отточенный годами работы с текстами и переводами, мгновенно произвел расчет. Легкая, почти незаметная улыбка тронула уголки его губ. Он медленно потер ладонь о ладонь, сухие кожистые руки издали мягкий шелестящий звук.

— Восемь... — прошептал он, и в его глазах вспыхнул деловой, практичный огонек. — Четыре динара Абу Али за посредничество... и четыре — нам. Так-так...

Он кивнул, глядя куда-то в пространство.

— Приданое для тебя, выходит, почти готово. Осталось совсем чуть-чуть.

Лайла, сияя, потянулась к тарелочке с изюмом. Она взяла щепотку темно-янтарных, просящихся в рот ягод и стала есть их одну за другой, с наслаждением чувствуя, как под тонкой кожицей лопается сладкая мякоть. Она была счастлива. Счастлива не из-за денег, а оттого, что ее тайный, запретный мир, ее взгляд на красоту — получил такую высокую оценку. Ее творение купили! Сочли достойным щедрой платы.

Зайнаб стояла неподвижно, держа в руках чайник. Ее взгляд, полный тихой материнской нежности, метался от сияющего лица дочери к задумчивному лицу мужа. Она молчала, как и подобало женщине ее положения, но в ее молчании читалась тревога. Она знала своего мужа. Знавала и пылкий нрав младшей дочери.

— Еще немного, Лайла, — отец вернулся из своих расчетов, и его голос прозвучал почти ласково. — И для тебя приданое соберем.

У Лайлы было трое старших сестер, уже благополучно выданных замуж, и брат, обучавшийся в дамасском медресе. Она же, младшая, последняя птенец в гнезде, была избалована относительной свободой. И сейчас, опьяненная успехом, она позволила себе слишком много.

Она звонко рассмеялась, откинув голову назад, так что ее черные, как смоль, волосы рассыпались по плечам.

— А я и не пойду замуж, отец! Зачем? Чтобы сидеть в гареме какого-нибудь старого судьи и смотреть, как вянут лепестки роз в вазе? Ни за что!

Абдуррахман в ответ только тихо напевал, покачивая головой, все так же потирая руки: «Четыре динара... четыре динара...» Казалось, радость от нежданного пополнения казны затмила для него все. Но вдруг, словно певчая птица, на которой резко оборвали песню, он замолк. Полная, гробовая тишина воцарилась под сенью урюкового дерева. Даже фонтан будто застыл.

Лайла почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Она медленно перевела взгляд на отца.

Он смотрел на нее. Но это был уже не взгляд довольного, немного рассеянного отца. Его глаза, обычно добрые и усталые, сузились, став двумя темными, гневными щелочками. Все морщины на его лице заострились, прорезав лоб и уголки губ глубокими бороздами.