Язык цветов и звёзд

Глава 3. Краски гнева

Лайла влетела в свою комнату, как вихрь, захлопнув за собой тяжелую, инкрустированную перламутром дверь. Спиной прислонилась к прохладному дереву, и долгий, счастливый смех, смешанный со слезами, наконец вырвался на свободу. Дрожь от рискованной прогулки и сладость триумфа все еще гуляли по ее телу. Она сделала это! Она не только совершила запретное путешествие, но и стала свидетельницей того, как ее тайная страсть, ее второе «я», обрело ценность в глазах большого мира.

Она скинула с себя темную, уличную накидку, бросила ее на резной сундук, и, одетая лишь в легкие шаровары и просторную рубаху из тончайшего льна, подошла к своему святилищу — низкому столику из темного ореха, стоявшему у стрельчатого окна. Вечерний свет, золотой и пыльный, лился сквозь резную решетку «машрабию», отбрасывая на пол и стены сложные, кружевные тени. На столике царил творческий хаос, дорогой ее сердцу: кусочки пергамента, дорогие пигменты в маленьких фаянсовых чашечках — синий из ляпис-лазури, красный из кошенили, золото в плоских ковчежцах. Рядом лежали несколько деревянных дощечек, загрунтованных гипсом, ее собственный, тайный холст. И кисти. Десятки кистей — от самых тонких, из волоска белки, способных провести линию тоньше паутины, до более широких, барсучьих.

Она взяла одну, свою любимую, с ручкой из слоновой кости, которую отец подарил ей много лет назад. Повертела ее в пальцах, ощущая идеально отточенную форму. И поднесла к самым глазам, так близко, что видела каждый волосок.

— Ну скажи же, скажи мне, пожалуйста, — прошептала она кисти, как живому, единственному понимающему существу. — Почему только им? Почему мужчинам дозволено все? Сидеть в «Доме Мудрости» и спорить о траекториях Марса, читать Платона и Аль-Хорезми, чертить циркулем на песке? Почему их руки могут пачкаться в чернилах и глине, а наши должны быть безупречными, лишь для того, чтобы подносить чашу с водой? Почему алфавит, числа, законы мироздания — это их удел, а наш — лишь узор на платке и умение молчать?

Она оторвала взгляд от кисти и уставилась в окно, за которым медленно гасла вечерняя заря. В груди у нее что-то закипало — горькое, обидное, яростное.

— Почему женщина должна быть лишь тенью? Тихим эхом, бледным отражением? Чтобы идти на полшага позади, уткнувшись взглядом в спину того, кто решает за неё все?

Она резко топнула босой ногой по прохладному ковру. Потом еще раз, с силой, от которой зазвенели пигменты в чашечках.

— Не хочу! — выдохнула она с такой страстью, что по комнате будто прокатилась звуковая волна. — Не хочу быть тенью! Не пойду замуж! Ни за кого!

С этим криком, в котором была вся ее юная, неукротимая душа, она отшвырнула кисть на стол и бросилась на свою низкую, широкую тахту, застеленную мягкими тканями. Упала навзничь и раскинула руки, словно пытаясь обнять весь свой маленький, тесный мир. Глаза ее были широко открыты и устремлены в потолок, где причудливые тени от машрабии танцевали свой вечерний танец.

И перед ее мысленным взором снова, ярко и отчетливо, всплыла сцена с базара. Не купец, уносящий сверток. А его руки. Сильные, смуглые руки, которые отсчитывали динары. Они сыпались в протянутую ладонь Абу Али, звонкие, тяжелые, солнечные. Восемь раз раздался этот волшебный, металлический звон. Восемь динаров. Цена, которую заплатили за кусок ее души, воплощенной в красках. И в этом воспоминании была не только гордость, но и горькая ирония. Эти деньги, эти восемь динаров, были для ее отца лишь кирпичиками для строительства новой клетки для нее — приданым.

Мысленно она перенеслась назад, в детство.

Она всегда рисовала. Сначала углем на стенах двора, к ужасу матери. Потом, когда отец, Абдуррахман, заметил это, он не отругал ее. Вместо этого он принес ей кусок пергамента и одну-единственную кисть. Его молчаливое одобрение стало для нее пропуском в иной мир.

Он видел ее талант. Видел не как шалость, а как нечто большее. И он, человек науки и слова, начал по-своему его лелеять. Он покупал ей краски, приносил обрезки дорогого пергамента. И самое главное — он развешивал ее работы на стенах своего кабинета, среди полок, ломящихся от книг и свитков. Там, рядом с трактатами по философии и медицине, соседствовали ее наивные, но уже полные силы изображения птиц, цветов, а потом и сложные геометрические композиции, в которых угадывалось влияние византийских мозаик, виденных ею где-то мельком.

Однажды, она запомнила это навсегда, отец принимал у себя гостей — нескольких ученых мужей и богатого купца из Дамаска. Разговор зашел об искусстве. И один из гостей, указав на ее картину — с кипарисом и читающим юношей, — спросил: «А это чья работа, Абдуррахман? Мастерски. Чувствуется рука не местного мастера, в этом что-то... греческое».

И тогда ее отец, не моргнув глазом, с легкой, почти незаметной гордостью в голосе сказал: «Это моя скромная работа. Развлечение для отдыха ума».

Гости ахнули. Они стали наперебой восхищаться, хваля его скрытый талант.

«Ты, Абдуррахман, всегда удивляешь! — воскликнул купец. — Мы знали тебя как блестящего переводчика, а ты еще и художник, скрывающий свой дар!»

Лайла, спрятавшись за портьерой, слышала все. Она чувствовала, как по ее щекам текут горячие, обиженные слезы. Это была ее картина! Ее кипарис, ее юноша! Но она не посмела выйти.

И тогда прозвучало то, что изменило все. Дамасский купец сказал: «Я бы купил такую вещь. Для моего дома. Она придаст ему... уникальности».

Позже, когда гости ушли, отец вызвал ее в кабинет. Он был серьезен, но в его глазах не было вины. Была суровая, отцовская решимость.