Язык цветов и звёзд

Глава 4. В клетке

Первые лучи утреннего солнца, жаркие и настойчивые, пробились сквозь ажурную решетку машрабии, прочертив на полу и стенах длинные световые полосы, усеянные кружевными тенями. Пылинки плясали в этих золотых столбах, словно микроскопические джинны, пробужденные днем. Ночь прошла, но ощущение плена не рассеялось; оно витало в воздухе, густое и липкое, как остатки дурного сна.

Лайла лежала на кровати, уставившись в потолок. Она слышала, как дом просыпается: доносившийся со двора звон посуды, отдаленные голоса служанок, мычание верблюда у ворот. Каждый привычный звук был для нее теперь болезненным напоминанием о мире, от которого ее отрезали. На столе, в лучах солнца, поблескивала законченная картина. Женщина с астролябией смотрела в небо, полное безнадежной свободы.

В дверь постучали. Тихо, почти робко.

— Войди, — отозвалась Лайла, не двигаясь с места.

Дверь скрипнула, и в комнату заглянула Надира. В руках она держала небольшой деревянный поднос, на котором дымилась фаянсовая пиала с густым пшенным супом, лепешка и финики.

— Доброе утро, госпожа, — прошептала она, ставя завтрак на низкий столик. — Я принесла тебе еду.

Лайла медленно повернула голову. Она смотрела на служанку — юную, пугливую, с большими, как у газели, глазами.

— Вы все еще сторожите меня? — спросила она, и ее голос, хриплый от бессонной ночи, прозвучал удивительно спокойно.

Надира потупила взгляд, смущенно теребя край своего простого платья.

— Нет, госпожа. То есть... Умм Салама ушла, ей нужно заниматься хозяйством. Но... — она замолчала, подбирая слова. — Но господин, твой отец... он приказал мне не отходить от тебя ни на шаг. Чтобы ты... чтобы ты никуда не вышла.

В ее голосе не было злобы или упрека, лишь покорность судьбе и страх перед гневом хозяина дома. И в этот самый момент, как назло, в полной тишине комнаты громко и требовательно урчанье раздалось в животе Лайлы. Она провела ночь в гордом голоде, но природа брала свое, и вид теплого, ароматного супа свел на нет все ее вчерашние решительные порывы.

Стыдливый румянец залил ее щеки. Она видела, как губы Надиры дрогнули в сдерживаемой улыбке.

— Хорошо, — отрывисто сказала Лайла, садясь на кровати. — Жди за дверью. Мне не нужна публика во время трапезы.

— Но, госпожа, господин велел...

— Я сказала, жди за дверью! — голос Лайлы вновь зазвенел, на этот раз от раздражения. — Или ты будешь кормить меня с ложки, как младенца?

Надира, испуганно кивнув, выскользнула из комнаты и прикрыла дверь, оставшись в коридоре.

Как только щель между дверью и косяком исчезла, Лайла сорвалась с места. Вчерашнее высокомерное «унеси» было забыто. Голод, острый и унизительный, заставил ее забыть о гордости. Она набросилась на еду с жадностью дикого зверя. Она макала лепешку в горячий суп, заедала его сладкими, тающими во рту финиками и запивала все это холодной водой из глиняного кувшина. Это было не наслаждение, а необходимость, подпитка для дальнейшей борьбы.

Пока она ела, ее мозг лихорадочно работал. «Не отходить ни на шаг». Значит, отец серьезен. Он превратил ее в узницу, а юную Надиру — в ее тюремщика. Но Надира — не Умм Салама. Она молода, впечатлительна, ее можно запугать, обмануть, возможно, даже разжалобить? Мысль была низкой, недостойной, но отчаяние диктовало свои правила.

Закончив завтрак, она отодвинула поднос. Силы вернулись к ней, а с ними — и ясность мысли. Она подошла к двери и резко распахнула ее. Надира, прислонившаяся к противоположной стене, вздрогнула и выпрямилась, как по струнке.

— Можешь убирать, — холодно сказала Лайла, глядя на нее поверх головы. — И скажи отцу... — она сделала эффектную паузу, — что его дочь, как он и велел, никуда не выходила. Она сидела в своей клетке и покорно ела свой корм.

Она повернулась и снова захлопнула дверь, оставив Надиру одну в коридоре с пустым подносом и тяжким грузом исполнения господина. Битва только начиналась, и Лайла понимала: чтобы победить, ей придется использовать не только кисть, но и хитрость.

Солнце уже перешагнуло зенит, когда в дверь снова постучали. На этот раз стук был более уверенным, но все таким же почтительным.

— Госпожа, — раздался голос Надиры из-за двери. — Отец зовет вас... С картиной.

Лайла, все еще сидевшая на полу в позе, полной обиженного достоинства, резко подняла голову. Горькая усмешка тронула ее губы. "С картиной... Конечно. Если бы не картина, он бы и не вспомнил, что у него есть дочь, которую он запер, как воришку", — пронеслось у нее в голове.

Она медленно поднялась, отряхнула складки своего платья из голубого шелка, расшитого серебряными нитями в виде крошечных звезд – платья, которое она надела утром назло, как броню. Подошла к столу и взяла свою работу. Деревянная дощечка была теплой от солнца, будто живой. Женщина-астроном с астролябией в руках смотрела на нее с вызовом, и этот взгляд придал Лайле сил.

Она вышла из комнаты, не удостоив Надиру взглядом, и прошла по прохладному, затемненному коридору, ведущему в гостиную – то самое место, где стиралась граница между женской и мужской половиной дома, пространство ритуалов и церемониальных встреч.

Гостиная была залита ровным, мягким светом, падающим сверху через стеклянный купол. Воздух был густым и сладким от аромата розовой воды, которою окропили пол перед их приходом, и дымка сандалового дерева, тлевшего в изящной бронзовой курильнице в форме павлина. Стены украшали ковры из Дамаска с причудливыми садовыми узорами, а низкие диваны были завалены шелковыми подушками всех оттенков заката.