Язык цветов и звёзд

Глава 5. Тени на солнце

Путь от их дома до базара аль-Карх был недолог, но для Лайлы он показался целым путешествием в иное измерение. Они шли строгой процессией, словно караван, соблюдающий незыблемый порядок. Впереди, задавая ритм, выступал Абдуррахман. Его прямая, даже чуть надменная осанка, белоснежный халат и аккуратная, подстриженная борода служили безмолвным щитом, рассекающим людское море. Он шел, не оглядываясь, но Лайла знала – каждым своим нервом он чувствовал ее за своей спиной.

Она следовала за ним, ступая по его теням, стараясь держаться на почтительном расстоянии, как и подобало дочери. Ее фигура в темной, безликой накидке и глубоком нифаде, скрывавшем даже овал лица, была воплощением покорности и невидимости. Но под грубой тканью ее сердце колотилось, как птица в клетке, а глаза, скрытые от мира, жадно впитывали каждую деталь.

Позади, на расстоянии вытянутой руки, шелестела своими простыми одеждами Надира. Ее присутствие было постоянным напоминанием – ты под присмотром, ты не свободна. Лайла чувствовала на себе ее пристальный взгляд, ощущаемый почти физически, словно легкая нить, привязанная к ее запястью.

Базар встретил их оглушительной симфонией жизни. Воздух, густой и тяжелый, был соткан из тысячи ароматов: душистый дым кальяна, сладкая пыльца разваленного прямо на земле шафрана, острый запах потемневшей от времени кожи, и пьянящее благоухание только что распустившихся жасминов, которые старуха продавала у входа, сидя на корточках. Солнце, пробиваясь сквозь щели в тростниковых навесах, рисовало под ногами золотистые решетки, а их самих заливало потоками слепящего света, сменяющимися густыми, бархатными тенями.

Лайла шла, опустив голову, но ее взгляд, острый как у ястреба, скользил по прилавкам. Вот сверкали на солнце медные кувшины, отполированные до зеркального блеска. Вот лежали груды специй, похожие на драгоценные пигменты – куркума, ярче золота, паприка, алая как закат, и темный, почти черный кумин. Крики торговцев сливались в единый, оглушительный гул: «Свежие финики из Басры!», «Ковры из Шираза, тоньше воздуха!», «Вода, прохладная вода для жаждущих!»

Абдуррахман, не замедляя шага, уверенно вел их вглубь, к рядам ремесленников. Здесь становилось тише, но не менее насыщенно. Пахло деревом, воском и старой бумагой. Лайла узнала лавку Абу Али еще издалека по хаотичным грудам керамики, громоздившимся у входа.

Когда они подошли, Абу Али как раз торговался с каким-то человеком из-за расписного блюда. Увидев Абдуррахмана, он мгновенно изменился в лице, бросил покупателя и, сложив руки на груди, склонился в почтительном поклоне.

— Мир дому твоему, о почтенный Абдуррахман! — его голос, только что громкий и настойчивый, стал тихим и подобострастным. — Какая честь для моей скромной лавки!

Его быстрый, как у ящерицы, взгляд скользнул по фигуре Лайлы. Она почувствовала его на себе, словно легкое, липкое прикосновение, и инстинктивно опустила голову еще ниже, уставившись в пыльную землю у своих ног. Она видела лишь его потрескавшиеся, босые пальцы, торчащие из-под простой рубахи, и край его грязного халата. «Не смотри на меня, не узнавай», — застыла в ней единственная мысль.

— И тебе мир, Абу Али, — сухо ответил Абдуррахман, не выражая ни радости, ни неприязни. Он говорил с торговцем как с необходимым инструментом, не более. — У меня для тебя новая работа.

Он жестом, подозвал Абу Али вглубь лавки, подальше от посторонних глаз и ушей. Лайла и Надира остались стоять у входа, среди горшков и амфор, словно две безмолвные тени.

Лайла, не поднимая головы, краем глаза наблюдала за сценой. Абдуррахман, повернувшись спиной к улице, достал из складок своей одежды завернутую в грубую ткань картину. Он развернул ее, и Лайла увидела, как Абу Али наклонился, его глаза сузились, оценивая работу. Он что-то пробормотал, кивая, потом покачал головой, что-то возражая. Она поймала обрывки фраз: «...очень смело...», «...не все поймут...», «...риск...».

Сердце ее сжалось. Но потом Абу Али развел руками, словно смиряясь с неизбежным, и полез под прилавок. Послышался знакомый, волшебный звон. Торговец отсчитал из потаенного кошелька несколько монет и протянул их Абдуррахману. Тот, не пересчитывая, с привычным жестом принял динары, и они бесследно исчезли в складках его халата. Затем он передал Абу Али новую картину. Тот бережно, почти с нежностью, принял ее, бросил быстрый, пронзительный взгляд в сторону Лайлы, и так же бережно убрал работу под прилавок, в темноту, где она должна была ждать своего нового хозяина.

Торговля была завершена. Абдуррахман кивком дал понять, что уходит. Абу Али снова склонился в низком поклоне.

— Да благословит Всевышний твой дом и твое... ремесло, о почтенный.

Абдуррахман, не отвечая, развернулся и пошел твердым шагом. Лайла, подхваченная невидимым потоком его воли, тут же последовала за ним, и Надира – за ней.

Покинув лавку Абу Али, Абдуррахман, не замедляя шага, свернул в соседний ряд. Воздух здесь изменился, наполнившись химической, минеральной пылью. Это был ряд красочников и торговцев всем, что нужно для писца и художника. В воздухе витала едва уловимая взвесь из мельчайших частиц лазурита, охры, малахита и киновари, а с прилавков слепили глаза груды пигментов, разложенных в маленьких деревянных лотках, — все оттенки земли, неба и огня, добытые из недр земли и растертые в тончайшую пыль.

Абдуррахман остановился у одной из таких лавок, хозяин которой, худой и весь перепачканный в разноцветные пятна старик, тут же засуетился, увидев уважаемого гостя.