Язык цветов и звёзд

Глава 6. Краски свободы

Лайла сидела в лучах послеполуденного солнца, пробивавшихся сквозь ажурную решетку машрабии. Перед ней на низком столике лежали новые сокровища — свертки с пигментами, добытыми вчерашним тайным походом на базар. Воздух в ее комнате был наполнен особым запахом — смесью сухих красок, дыма ладана и легкого аромата жасмина, доносившегося из внутреннего дворика. Она медленно разворачивала бумажные кулечки, и каждый цвет являлся ей как откровение.

Вот ультрамарин — синий цвет, за которым стояли далекие копи Бадахшана, караваны верблюдов, гибель рабов в темных шахтах. Она взяла щепотку пигмента и растерла его между пальцами. Пыль была нежной и бархатистой, но в ее глубине таилась вся суровая мощь земли. Рядом лежал малахит — зеленый, как листва после дождя, с причудливыми разводами, напоминавшими окаменевшие волны. И киноварь — красная, как застывшая кровь дракона, как самые смелые мечты.

Она брала их по очереди, подносила к свету, и под ее веками начинала рождаться картина. Она мысленно накладывала эти цвета один на другой, смешивала их на воображаемой палитре. Ультрамарин... малахит... и между ними — белила, рождающие пену. И вдруг ее осенило: это же море! Та самая бескрайняя водная стихия, о которой она столько читала в отцовских свитках, которую описывали путешественники — необузданная, свободная, не знающая границ.

Она закрыла глаза, и перед ней возник образ, сотканный из обрывков чужих рассказов и ее собственной фантазии. Бескрайняя водная гладь, простирающаяся до самого горизонта, где небо сливается с водой в ослепительном блеске. Волны, поднимающиеся как горы из изумрудного малахита, с гребнями из сверкающего ультрамарина, разбиваются о скалы в брызгах белоснежной пены. И над всем этим — крики невиданных морских птиц и запах, который она могла лишь вообразить — соленый, свежий, пьянящий запах свободы.

"Вот бы хоть раз увидеть его своими глазами, — подумала она, и в груди заныла знакомая тоска. — Вот бы мчаться как ветер над этими волнами, свободная, куда хочу..."

Но Лайла никогда не видела моря. Ее мир ограничивался стенами дома, извилистыми улочками Багдада и шумным базаром аль-Карх.

Она вздохнула, положив пигменты обратно на стол. Отец... Абдуррахман никогда не согласится на такое путешествие. Для него мир вращался вокруг его библиотеки, его учеников, его свитков. Покинуть Дом Мудрости, свои исследования — немыслимо. Даже ради дочери. Особенно ради дочери, чьи мечты он считал не более чем милыми глупостями.

И тогда в ее сознании мелькнула другая мысль, словно луч света, пробившийся сквозь щель в запертой двери. А что, если... что, если у нее будет муж? Не такой, как все — не старый судья или чопорный ученый, а человек, который поймет ее? Муж, который увидит в ней не только женщину, но и художницу, мечтательницу? Муж, который возьмет ее с собой в далекие страны, на край света, и покажет ей не только море, но и заснеженные горы, и бескрайние пустыни, и чужеземные города?

Она представила его себе смутно, как образ из еще не написанной картины. Человека с глазами, полными приключений, а не рутинных расчетов. Человека, который не будет смеяться над ее мечтами, а, наоборот, захочет воплотить их в жизнь. Который вместо того, чтобы запирать ее в золотой клетке гарема, распахнет перед ней дверь в огромный, необъятный мир.

Ее рука потянулась к кисти. Она окунула ее в воду, затем в растертую киноварь и на чистом листе пергамента вывела первый мазок — алую полосу, как зарю над водной гладью. Потом ультрамарин — темный, таинственный, как глубина. Потом малахит — всплеск зелени в синеве.

Она не писала конкретный пейзаж. Она писала ощущение. Ощущение простора, ветра, бьющего в лицо, соленых брызг на губах. Она писала свою тоску по свободе, свою надежду на будущее, свою веру в то, что где-то там, за стенами Багдада, существует жизнь, полная чудес.

И в этом акте творчества, в этих смелых мазках, рождавших море, которое она никогда не видела, заключалась ее маленькая победа. Пока ее тело было заперто в четырех стенах, ее дух мог мчаться, как ветер, туда, куда хотел — к далеким горизонтам, навстречу неведомым берегам и, возможно, навстречу тому самому человеку, который однажды подарит ей не шелк и не украшения, а весь мир.

Последний мазок кисти, заряженной смесью ультрамарина и белил, лег на шершавую поверхность загрунтованной дощечки. Лайла откинулась назад, давая глазу охватить всю рождающуюся картину. Это еще не было морем. Это был его призрак, его душа, выплеснутая на дерево буйством красок, которых она так жаждала. Изумрудные всплески малахита врезались в бархатную глубину ляпис-лазури, а киноварь, алая, как зарево далекого пожара, полыхала на горизонте — не солнцем, а некой смутной надеждой, страстью, не знающей выхода.

Она сидела, окруженная ароматами только что разведенных красок — терпким запахом льняного масла и пыльной свежестью растертых минералов. Ее пальцы были испачканы в синем и зеленом, словно она сама прикоснулась к той дикой стихии, что рождалась под ее кистью. В ушах еще стоял шум воображаемых волн, а в груди теснилась знакомая, щемящая тоска по просторам, которых ее ногам никогда не суждено было исходить.

Но мир за стенами ее комнаты был тих и неподвижен. Лишь жужжание мухи, бьющейся о стекло, да доносящийся из глубины дома ровный, монотонный голос отца, читающего вслед за ним строки из какого-то трактата. Рутина. Предсказуемость. Клетка.

И вдруг этот привычный фон был нарушен. Сначала это был лишь смутный шелест за тяжелой резной дверью, похожий на шуршание сухих листьев. Но он не умолкал, а, наоборот, нарастал, обретая форму, интонации, разделяясь на два приглушенных, взволнованных голоса. Лайла насторожилась, оторвав взгляд от моря на картине. Это были голоса Надиры, ее «тени», и, как ей показалось, другой служанки — Сары, девушки с круглым, румяным лицом. Они перешептывались с той лихорадочной торопливостью, которая бывает лишь у тех, кто несет какую-то запретную, пикантную новость.