Язык цветов и звёзд

Глава 8. Прикосновение к бесконечности

День тянулся мучительно долго. Солнце, пылавшее на багдадском небе, казалось, застыло в зените, отливая расплавленным золотом сквозь резные решетки окон. Лайла не находила себе места. Ее комната, обычно — убежище, место силы и творчества, сегодня ощущалась тесной клеткой. Она ходила взад-вперед по мягкому ковру, ее босые ноги выбивали нетерпеливый, неслышный ритм. Она несколько раз прибегала к границе мужской половине дома. Из-за двери кабинета, приглушенно, доносились голоса — низкий, размеренный бас отца и тот другой, ясный и твердый голос Джафара ибн Касима. Они работали. Целый день.

Она ловила обрывки фраз, смысл которых терялся в гуле и расстоянии: «…сферичность…», «…траектория Луны…», «…зодиакальный свет…». Каждое слово будоражило ее воображение сильнее, чем любая поэзия. Она мысленно рисовала. Она видела, как на чистом листе ее мысленного взора возникают сложные чертежи астролябий, как закручиваются спирали далеких галактик, еще неведомых науке, но уже живших в ее душе. Это было пыткой — знать, что там, в нескольких шагах, рождается труд, которому суждено потрясти умы, и быть отстраненной, быть всего лишь тенью, призраком, чье существование отрицается.

Она пыталась взяться за кисть, смешивала краски — охру, умбру, малахитовую зелень, — но рука не слушалась. Все казалось блеклым и незначительным в сравнении с тем звездным светом, что струился из-за двери кабинета. Она смотрела на свой тайный «Ультрамарин», на море своей мечты, и сегодня оно казалось ей не выходом к свободе, а еще одной стеной, отделявшей ее от реального дела.

Когда, наконец, из кабинета донеслись звуки прощаний, сдержанные поклоны и шаги, удаляющиеся по коридору, Лайла вернулась в свою комнату и замерла у двери, прислушиваясь к каждому шороху. Тишина, наступившая после ухода Джафара, была оглушительной. И в этой тишине ее нервы, натянутые как струны, зазвенели с новой силой.

И тут она услышала быстрые, легкие шаги по коридору женской половины, за ними — сдержанный шепот. Кто-то торопился. Сердце Лайлы учащенно забилось. Неужели?..

В дверь постучались. Сначала робко, потом настойчивее. Лайла, уже вся — ожидание и порыве, крикнула:

— Входи!

Дверь отворилась, и на пороге возникла запыхавшаяся Надира, ее глаза были полны важной новости. Но Лайла уже не видела ничего вокруг. Она, как сомнамбула, схватила со стола свою папку с бумагами, калям — тростниковое перо — и маленький футляр с красками.

— Пошли, быстрее! — бросила она Надире, уже мчась к двери, сердце ее колотилось где-то в горле.

Надира успела лишь выдохнуть ей в след:

— Госпожа! Ваш отец! Он зовет вас к себе!

Они уже неслись по знакомому маршруту, тому самому, что проделали утром в состоянии азартного ужаса.

На сей раз, переступив невидимую грань мужской половины, они не стали искать укрытия. Их уже ждал там слуга — немолодой, молчаливый Ахмед, с лицом, высеченным из камня. Он был одним из самых доверенных слуг отца.

— Хозяин ждет вас, госпожа, — произнес он глухим, бесстрастным голосом.

Он повернулся и пошел вперед, а они, словно два запуганных котенка, последовали за ним. Его присутствие было живым напоминанием о всех запретах и правилах. Ахмед привел их к тяжелой двери кабинета, отворил ее и молча пропустил Лайлу внутрь. Надира же, как и положено служанке, застыла в дверном проеме, опустив голову. Ей предстояло ждать, стоя там, пока Лайла не закончит, будь то минута или час, — немое свидетельство иерархии, пронизывавшей каждый миг их жизни.

Лайла переступила порог. Пахло старыми книгами, кожей переплетов, воском для печатей и едва уловимым, чужим шлейфом — ароматом дорогих благовоний, что, как она поняла, принадлежал Джафару. Отец сидел за своим массивным столом, заваленным свитками и чертежами. Он выглядел уставшим; тени подчеркивали морщины у его глаз, но в самих глазах горел странный, лихорадочный блеск — смесь усталости и возбуждения.

Он молча наблюдал, как она подходит, сжимая в руках свою папку, как щит. Не говоря ни слова, он протянул ей один листок. Бумага была плотной, дорогой, на ней ровными, уверенными рядами лежали строчки, написанные черными чернилами.

— Я перевел. Джафар составил текст, — голос Абдуррахмана был хриплым от долгого говорения. — Прочитай. Внимательно.

Лайла взяла листок из его рук. Пальцы ее чуть дрожали, и она сделала над собой усилие, чтобы успокоиться. Она опустила глаза на текст, отгораживаясь от всего мира, от усталого взгляда отца, от застывшей в дверях Надиры.

Это был не сухой научный трактат. Это была поэма в прозе, посвященная смене ночи и дня.

«…И вот, повинуясь воле Всевышнего, чье могущество безгранично, а мудрость непостижима, ночь отступает, — читала она. — Не как побежденный враг, но как благородный владыка, уступающий трон своему брату. Сперва, на восточном краю небосвода, появляется утонченная, стыдливая бледность, подобная серебряному дыму над водой. Тьма теряет свою густоту, становится прозрачной, как черный виноград, подернутый утренней росой. И в этой полупрозрачности еще мерцают последние, самые стойкие звезды — словно алмазы, затерявшиеся в складках уходящего бархатного плаща…»

Лайла замерла. Она не читала — она видела. Перед ее внутренним взором разворачивалось грандиозное действо. Это был не просто переход от темноты к свету. Это был космический танец, полный величия и печали. Она видела, как цвета меняются от густого индиго к фиалковому, от пепельно-лилового к нежному шафрановому. Она чувствовала тишину, предшествующую рассвету, — ту самую, что была полна обещаний. В ее голове, опережая мысль, уже рождались образы: не просто солнце, восходящее над горизонтом, а сама ночь, отступающая плавным, темным занавесом, из-под которого медленно выползает свет, не яркий и агрессивный, а мягкий, размывающий границы мира.