Язык цветов и звёзд

Глава 9. Язык линий и тишины

Солнце еще только начинало свой путь, окрашивая восточный край неба в бледные тона шафрана и перламутра, но Лайла уже стояла у резной решетки своего окна, выходящего во внутренний двор. Пальцы ее судорожно сжимали теплый камень подоконника. Сегодня. Именно сегодня. Мысль пульсировала в висках ровным, настойчивым, почти болезненным ритмом. Отец покажет Джафару первую иллюстрацию. Ту самую, в каждую линию которой она вложила частицу своей души, свой немой вызов и свое сокровенное признание. Она не могла пропустить этот момент. Она должна была собственными ушами услышать его мнение — будь то ледяное одобрение, разгромная критика или ничего не значащая вежливость. Ей нужна была правда, звучащая из его уст.

Она не могла оставаться в комнате. Беспокойство, подобное рою пчел, жужжало у нее под ребрами, гнало ее прочь от книг, от вышивки, от попыток завтрака. Надира, хмурая и невыспавшаяся, пыталась уговорить ее выпить хоть глоток гранатового шербета, но Лайла лишь отрицательно качала головой, ее взгляд был прикован к окну. В конце концов, она выскользнула из своих покоев и устремилась в длинную галерею, выходившую на главные ворота.

Здесь, за ширмой из перфорированного мрамора, она могла оставаться невидимой. Она стояла неподвижно, как изваяние, в прохладной тени арки. Минуты растягивались в часы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь ажурные узоры, медленно ползли по полу, выкладывая из света причудливые кружева. Воздух был наполнен ароматом цветущего жасмина и влажной земли после утреннего полива. Лайла почти не дышала, вслушиваясь в каждый звук, доносящийся со двора: крик павлина, отдаленные голоса служанок, идущих к колодцу, лязг посуды с кухни. Но ее слух был настроен на одно — на стук копыт или скрип тяжелых ворот.

И вот, когда солнце уже поднялось выше и тени стали короткими и четкими, у ворот послышалось оживление. Сердце Лайлы замерло, а затем забилось с такой силой, что ей показалось, его стук эхом разносится под сводами галереи. Она прильнула к мраморной решетке, впиваясь взглядом в проем. Это был он.

Джафар въехал во двор. Его конь, вороной жеребец с шелковистой гривой, нервно переступал изящными копытами. Сам Джафар сидел в седле с непринужденной, почти ленивой грацией, одной рукой придерживая поводья, другой опираясь на бедро. На нем был простой, но безупречно сшитый дорожный кафтан темно-синего цвета, подпоясанный узким кожаным ремнем с серебряной пряжкой. Солнце играло в его черных волосах, отливая синевой. Его глаза медленно скользнули по фасаду дома. Лайла инстинктивно отпрянула вглубь тени, чувствуя, как по ее спине пробежал холодок.

К нему подскочил слуга, поймав поводья. Джафар легко соскочил с седла. Он что-то коротко сказал слуге, и тот, почтительно склонив голову, повел его к главному входу. Они скрылись в прохладном полумраке вестибюля.

В этот миг Лайлу будто отпустила невидимая пружина. Адреналин, сладкий и острый, ударил в голову. Не думая, не размышляя о последствиях, она, подобно испуганной ящерице, метнулась от своей наблюдательной позиции и бросилась вглубь дома. Ее легкие туфельки почти не касались полированного каменного пола. Она летела по знакомым, извилистым коридорам, где солнечный свет, пробиваясь сквозь цветные стекла высоких окон, бросал на стены дрожащие пятна — синие, как васильки, красные, как рубин, и зеленые, как морская волна. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание срывалось. Она обогнула угол, ведущий в крыло, где располагался кабинет отца, и замерла, прижавшись спиной к прохладной стене, украшенной мозаикой.

Из-за угла она увидела, как слуга, тот самый, что встречал Джафара, почтительно распахнул высокую дверь из темного дерева с инкрустациями слоновой кости. Джафар на мгновение остановился на пороге, его взгляд скользнул по интерьеру, и он коротко кивком ответил на что-то сказанное изнутри — очевидно, приветствие ее отца. Затем он шагнул внутрь, и его фигура растворилась в полумраке кабинета. Дверь закрылась. Слуга, выполнив свою миссию, развернулся и удалился тем же путем.

Коридор опустел. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенным биением ее собственного сердца. Вот он, момент истины. И вот она, Лайла, стояла перед выбором: вернуться в свои покои и томиться в неизвестности до вечера, а может, и дольше, или… или рискнуть всем.

Мысль о том, чтобы снова подкрасться к той самой двери, была безумием. Безумием и верхом безрассудства. Если бы ее обнаружили, гнев отца был бы безграничен. Позор пал бы не только на нее, но и на всю ее семью. Но жажда услышать, что он скажет, была сильнее страха. Сильнее разума. Это был не просто каприз, это была необходимость, глубоко укоренившаяся в ее душе.

Сделав глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в пучину, она выскользнула из-за укрытия. Прижимаясь к стенам, используя каждую нишу, каждую драпировку, каждую высокую вазу как укрытие, она стала продвигаться к кабинету отца.

Наконец, она достигла заветной цели. Массивная дверь была перед ней, непреодолимая преграда, хранящая тайну. Лайла прижалась к стене рядом с дверью.

Она закрыла глаза на секунду, пытаясь унять дрожь в коленях.

Сначала до нее донеслись лишь неясные гулкие звуки. Она замерла, затаив дыхание. Постепенно ее слух начал улавливать отдельные слова.

Голос отца был ровным, деловым.

— …и потому я решил, что начало рукописи должно быть ознаменовано чем-то… значительным, — доносился голос отца.

Прозвучал негромкий, низкий голос Джафара. Слов он не разобрала, но тембр его, бархатный и властный, заставил ее сердце сжаться.