Язык цветов и звёзд

Глава 10. Цветы и звёзды

Лайла стояла так еще пару минут, прислонившись лбом к прохладной резной стене рядом с дверью, пытаясь усмирить бурю, которая клокотала у нее внутри. Ярость, горькая и соленая, как морская вода, подступала к горлу, смешиваясь с обидой и чувством глубочайшей несправедливости. Она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. В ушах все еще звенела его фраза: «Более точно, к тексту». Это звучало как окончательный приговор не только ее рисунку, но и ее внутреннему миру, ее праву видеть вещи иначе.

Именно в этот момент, сквозь гул собственной крови, она уловила другой звук — четкие, размеренные шаги, приближающиеся по коридору. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Она резко отпрянула от стены и метнулась в глубокую нишу, где стояла высокая ваза с сухими ветвями.

Из-за угла вышел слуга, юный Али, с лицом простодушным и исполнительным. В его руках был круглый лакированный поднос, на котором стояли две пиалы и дымящий чайник, два стакана с розовой шербетной водой и несколько изящных фарфоровых блюдец со сладостями: пахлавой, липкой и сияющей, и рахат-лукумом, обсыпанным нежной белой пудрой.

Лайла, затаив дыхание, наблюдала, как он подошел к двери кабинета. Он собрался постучать, его костяшки уже замерли в сантиметре от темного дерева. И тут в Лайле что-то сорвалось с цепи. Это был не план, не продуманный ход. Это был слепой, яростный порыв, рожденный отчаянием и оскорбленной гордостью. Если ее искусство отвергли, если ее голос не услышали из-за двери, значит, она заговорит без двери. Пусть он увидит ее. Пусть хотя бы увидит того, чью душу он так легко отринул.

Сама не понимая, как это произошло, она выпорхнула из ниши. В два широких, стремительных шага она оказалась рядом с ошеломленным слугой. Одним движением она натянула на лицо конец своего шелкового нифада, скрыв все, кроме глаз — горящих, полных решимости и безумия. Затем, прежде чем Али успел что-либо сообразить, она выхватила у него из рук тяжелый поднос.

Тот ахнул, его глаза округлились от ужаса.

— Госпожа, что вы делаете? — прошептал он, пытаясь схватить поднос обратно. Его пальцы судорожно сжали позолоченный край.

В этот момент из-за двери раздался нетерпеливый голос отца, который заставил их обоих вздрогнуть

— Входи!

Слуга, бледный как полотно, сжал поднос сильнее, прошипев:

— Вы не должны быть здесь, уходите!

Но было поздно. Адреналин придал Лайле силы, о которой она и не подозревала. Она рванула поднос на себя, чувствуя, как пальцы Али разжимаются под напором ее ярости.

— Входи! Ну где же ты? — прозвучал за дверью голос отца, уже с ноткой раздражения.

И Лайла, не дав себе ни секунды на раздумье, толкнув плечом массивную створку, переступила порог кабинета.

Воздух внутри кабинета был густым и насыщенным. Пахло старыми переплетами, чернилами, дорогим табаком. Свет из высокого окна падал прямо на ее рисунок, все еще лежавший на столе между двумя мужчинами, и он казался позорным пятном.

Ее отец, Абдурахман, сидел, откинувшись, но при ее появлении он резко выпрямился, будто его ударили током. Его лицо исказилось гримасой абсолютного, животного ужаса. Его глаза расширились, рот приоткрылся, но он не издал ни звука. Он был парализован.

А вот Джафар... Джафар повернул голову. Медленно, плавно. Его взгляд, темный и пронзительный, как острие копья, скользнул по фигуре в дверном проеме. Он не проявил ни удивления, ни гнева. Он просто изучал. Его внимание задержалось на ее глазах, единственном, что было видно из-под складок нифада, затем на ее руках, с силой сжимавших ручки подноса, на легкой дрожи, которую она не могла унять. Он видел все.

Лайла застыла на месте, внезапно осознав всю чудовищность своего поступка. Пол под ногами будто превратился в зыбкий песок. Гул в ушах вернулся, заглушая все звуки. Она видела, как взгляд отца метнулся от нее к Джафару и обратно, умоляя, отрекаясь, пытаясь найти хоть какое-то объяснение.

— Устаз Абдурахман, разве в вашем доме женская половина не имеет своих границ? Я полагал... — тихо произнес Джафар.

Абдурахман попытался ответить, но издал лишь хриплый, бессвязный звук. Он поперхнулся, пытаясь отвести глаза и собраться с мыслями.

— О, Джафар, внемли... я должен был предупредить тебя, дабы не смутить твой взор... Мужчины-слуги ныне все одержимы недугом, пришлось сегодня женщинам прислуживать нам...

— Все одержимы? Но в эти покои меня привел Али, — Джафар медленно поднял бровь. Взгляд его, тяжелый и пронзительный, вновь обратился к Лайле, словно он пытался разглядеть каждую черту ее лица сквозь ткань.

— Вероятно, пока мы беседовали, его одолела немощь. Если видишь в этом неуважение к своей персоне, я прогоню ее сию же мгновенье! — голос Абдурахмана дрожал, взлетая к фальцету от накатившей паники.

Лайла ощутила, как ледяная струя пробежала по ее спине. Она стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в онемевших пальцах тяжелый поднос, чувствуя, как жар от медного чайника прожигает ей кожу. Она вошла сюда, ведомая слепым гневом, а теперь оказалась в центре безмолвного урагана, что мог поглотить и ее, и отца ее.

— Эй, ты! Поставь поднос на столик и уходи! Немедленно! — завопил, наконец, Абдурахман, обращаясь к ней.