Язык цветов и звёзд

Глава 11. Эфемериды для ириса

Когда Абдурахман вернулся в кабинет, дыхание его было тяжелым и прерывистым, а на лбу блестели капли пота. Он остановился на пороге, вытирая лицо краем рукава, и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть себе утраченное за эти минуты учительское достоинство. Воздух в комнате все еще был заряжен энергией недавней ссоры, словно после грозы.

— Джафар... — начал он, и в его голосе, помимо волнения, звучала горькая нота — голос человека, который унижался перед своим же вчерашним учеником. — Прошу тебя, внемли моей просьбе, как внемлешь ты гармонии небесных сфер... Пусть то, что произошло, останется в стенах этого дома. Эта... непослушная служанка... я ее наказал. Строго наказал. Она больше не посмеет осквернять своим дерзким языком... — он запнулся и закончил с унизительным для себя подобострастием, — ...слух гостя и моего самого способного ученика.

Он подошел к столу, его взгляд упал на злополучный рисунок, лежавший между ними, как свидетель его позора. С выражением глубочайшего отвращения он протянул руку, чтобы схватить пергамент.

— А это... это я сейчас выброшу. И сегодня же, клянусь, все перерисую. Как ты и сказал — только схемы. Четко. Понятно. Без этих... глупостей.

Но его пальцы не успели коснуться бумаги. Рука Джафара легла поверх рисунка.

Абдурахман замер, пораженный. Этот жест защиты, исходящий от ученика, был оскорбительнее любой критики.

— Подождите, Устаз, — тихо произнес Джафар. Он не смотрел на учителя, его взгляд был прикован к изображению роз и ирисов, сплетенных с траекториями светил. Он вглядывался в них так, словно видел их впервые. — Может быть... может быть, она права.

Абдурахман не поверил своим ушам.

— Права? Эта... эта служанка? Джафар, ты слышал, что она говорила!

— Пусть остается этот рисунок, — продолжил Джафар. Он наконец поднял глаза на Абдурахмана. — Продолжайте в этом же стиле. Я... я подумал, что наши труды должны быть понятны не только нам, знающим язык формул. Возможно, в этом подходе... есть своя правда.

Ошеломленный Абдурахман мог только беспомощно кивнуть. Он опустился в свое кресло, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он, учитель, только что был унижен, а теперь его судилище вершил его же ученик, и вердикт был в пользу какой-то сумасбродной девченки.

Остаток дня они провели, обсуждая детали рукописи, но мысли обоих были далеко. Абдурахман то и дело поглядывал на Джафара, пытаясь прочесть в его невозмутимом лице хоть какой-то намек, скрытую угрозу или иронию. Но Джафар был погружен в себя, его ответы были краткими, взгляд — отсутствующим. Он смотрел в окно, на медленно гаснущее небо, и пальцы его время от времени бессознательно проводили по краю того самого рисунка, словно касаясь шероховатой поверхности неразгаданной тайны.

Когда дверь кабинета наконец закрылась за Джафаром, Абдурахман еще несколько минут сидел не двигаясь, словно парализованный. Потом сорвался с места и зашагал по комнате взад-вперед, как раненый зверь в клетке. Его сандалии шлепали по ковру, сбивая его безупречный узор.

— О, Всевышний, дай мне сил! — вырвалось у него, и он в отчаянии воздел руки к потолку, украшенному резными звездами.

Его взгляд снова и снова возвращался к рисунку. Теперь, когда Джафар ушел, этот лист бумаги казался ему не просто дерзостью, а миной, готовой взорваться в любой момент.

— Если он хоть кому-нибудь расскажет... если хотя бы намекнет, что сегодня здесь устроила эта... эта непослушная девчонка... я буду опозорен! Мой род станет изгоями! Меня выгонят из Дома Мудрости! Меня осмеют на всех базарах и в каждой чайхане!

Он подошел к столу и уставился на рисунок, словно пытаясь силой воли понять, что же такого Джафар увидел в этих дурацких цветах. Но видел он лишь вызов, брошенный ему его же кровью, и собственное бессилие.

Уходя, Джафар был так погружен в свои мысли, что даже не обратил внимания, что его коня привел и держал под уздцы тот самый Али, живой и здоровый, без малейших признаков недуга. Он лишь кивком ответил на почтительный поклон слуги, вскочил в седло и тронул поводья.

Он видел ее глаза. Сначала — дерзкие, горящие огнем неповиновения, бросающие ему вызов. Потом — вспыхнувшие яростью, когда он посмеялся над рисунком. И сквозь ярость — боль, такую острую и настоящую, что она на мгновение пронзила и его, привыкшую ко всему душу. Он слышал обрывки ее слов: «...единство творения...», «...язык земли...», «...боитесь почувствовать...».

На выезде из двора он на мгновение задержал коня и обернулся, бросив последний взгляд на молчаливый, погруженный в вечерние тени дом. Фасад был спокоен и величествен, ничто не выдавало бурю, бушевавшую в его стенах несколько часов назад. Джафар тихо прошептал в наступающие сумерки: «Кто же ты такая, дерзкая служанка? И какое отношение ты имеешь к этому рисунку?»

Вопрос повис в теплом воздухе, не находя ответа. Он развернул коня и ускакал прочь, унося с собой образ горящих глаз и загадку, оказавшуюся куда сложнее любых астрономических расчетов.

В это время Лайла сидела в своей комнате. Дверь была заперта снаружи, а в коридоре она слышала приглушенные голоса Умм Саламы и другой служанки Фатимы. Комната погрузилась в глубокие сумерки. Она сидела на своей кровати, обхватив колени руками, и прислушивалась к звукам дома, затихавшего на ночь.

И тогда она услышала четкий, звонкий стук копыт по каменной мостовой двора. Один, другой... затем они слились в ровный цокот, который стал быстро удаляться. Это уезжал он. Джафар.