Язык цветов и звёзд

Глава 12. Золотая клетка

На следующее утро первый луч солнца, пробившийся сквозь резную решетку мушарбии, застал Лайлу стоящей у двери. Она провела бессонную ночь, ее ум разрывали тревоги и сожаления. Унижение от гнева отца горело в ней стыдным огнем, но теперь его сменил холодный, трезвый страх — страх за честь их дома. Она слышала, как в коридоре зашелестели шаги и послышался знакомый голос Умм Саламы, отдававшей распоряжения служанкам.

Собрав всю свою волю, Лайла тихо постучала костяшками пальцев в дерево.

— Умм Салама? Я слышу тебя. Прошу, ответь.

За дверью наступила тишина, затем послышался приближающийся шорох одежд.

— Я здесь,госпожа, — голос пожилой женщины был ровным, но непроницаемым, как стена. — Тебе что-то нужно?

— Я хочу поговорить с отцом. Прошу, передай ему.

Лайла прижала ладонь к шероховатой поверхности двери, словно могла через нее передать свою мольбу. Ей нужно было знать всё: какая судьба постигла ее рисунок? Остался ли Джафар при своем мнении, и теперь ее труд будет перечеркнут бездушными чертежами? И главное — кто теперь будет их выполнять? Неужели отец настолько зол, что найдет другого иллюстратора, навсегда изгнав ее из дела, которое стало смыслом ее жизни?

Но это было лишь половиной правды.\

Вторая, горькая половина заставляла ее сердце сжиматься от страха. Она, своими руками, поставила честь семьи под удар. Если Джафар, пусть даже бывший ученик, а ныне важный гость, расскажет в городе о том, как в доме уважаемого Устаза Абдурахмана служанки врываются в кабинет и дерзко спорят с гостями… их семья будет опозорена. Ее отец станет посмешищем.

Она должна была извиниться не только за дерзость, но и за этот риск. И ей нужно было умолять Джафара, уговорить его держать язык за зубами. А для этого… для этого ей нужно было самой встретиться с Джафаром. Но в доме, где она теперь была пленницей, ей не дадут сделать и шага. Значит, встреча должна была произойти на улице. Ей нужно было выбраться. Только Надира могла помочь ей в этом, только ей она могла довериться.

— Я передам твою просьбу, госпожа, — после паузы ответила Умм Салама. — Но не питай ложных надежд.

Лайла слышала, как ее шаги удаляются, и затем тихий шепот, сопровождаемый более легкими шагами Фатимы, побежавшей с поручением. Она отшатнулась от двери и присела на край тахты, вцепившись пальцами в расшитое шелком покрывало

Минуты растягивались в часы.

Солнечный луч медленно полз по стене, отмечая невыносимо медленный ход времени. Она слышала обычные звуки дома: голоса служанок во внутреннем дворике, звон посуды, отдаленный стук молотка — жизнь шла своим чередом, а она была в заточении, отрезана от мира.

Наконец, послышались возвращающиеся шаги. Это была Фатима.

— Госпожа,— ее голос прозвучал испуганно и виновато из-за двери. — Господин… он не желает тебя видеть. Он сказал, что у него нет дочери, способной на такое бесчестье.

Слова ударили Лайлу, как плеть. Она не проронила ни звука, лишь сжалась в комок, чувствуя, как ледяная пустота заполняет ее изнутри.

Весь день она просидела в своей комнате, парализованная унижением и тревогой. Даже рисовать она не могла — ее драгоценные краски, тщательно растертые пигменты, кисти из беличьего волоса и стопки плотной бумаги остались в кабинете отца. Это осознание причиняло почти физическую боль, словно у нее отняли часть самой себя, ее голос и ее дыхание. Лишенная своего главного инструмента, она чувствовала себя птицей с подрезанными крыльями, брошенной в позолоченную клетку.

Ее взгляд блуждал по знакомой до мелочей комнате. Он скользил по стенам, украшенным гипсовой резьбой с витиеватыми арабесками, которые она когда-то могла нарисовать с закрытыми глазами.

Она следила за причудливой игрой солнечного света, который пробивался сквозь мушарбию, отбрасывая на пол и стены постоянно меняющиеся кружевные узоры. С утра до полудня эти световые пятна медленно ползли по комнате, словно безмолвные песочные часы, отсчитывающие время ее заточения.

Она видела каждую трещинку в штукатурке, каждый выцветший участок на ковре, каждую пылинку, пляшущую в столбе света.

Потом ее глаза поднимались к потолку, к тяжелым, темным балкам из кедрового дерева, между которыми были натянуты ткани с вышитыми звездами и полумесяцами. Она вглядывалась в эти узоры, как астроном в ночное небо, пытаясь найти в них скрытый смысл, ответ на свою беспросветную ситуацию. Но потолок был нем и безразличен.

Чаще всего ее взгляд притягивало окно. Поджав под себя ноги и обхватив колени руками, она часами сидела на тахте, уставившись в резную решетку, за которой кипела жизнь.

Она видела, как по внутреннему дворику, залитому солнцем, проносится с смехом маленькая дочь садовника, гоняясь за бабочкой.

Слышала мерный, убаюкивающий плеск воды в фонтане и доносящийся с кухни стук ножей и ароматы тмина, корицы и жареного лука.

Она наблюдала, как служанки, неся на головах корзины с бельем, перешептываются и перебрасываются шутками, их яркие платья мелькают, как лепестки мака.

Она видела, как ее отец, Устаз Абдурахман, в сопровождении двух старших учеников важно пошел в Дом Мудрости, даже не взглянув в сторону ее окна.

Лишь к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, дверь приоткрылась, и Умм Салама, не глядя на нее, поставила на пол глиняный кувшин с водой и одну-единственную, маленькую лепешку.