Язык цветов и звёзд

глава 13. Покой в тени бури

Тот день и следующий стали для дома Устаза Абдурахмана временем странного, почти неестественного спокойствия.

Лайла, получившая негласное разрешение покидать свою комнату, но пока еще не удостоенная права выходить за пределы женской половины, превратилась в образец благочестия и смирения.

Она направилась в просторную, прохладную гостиную, где Умм Салама и другие служанки уже начали свою повседневную рутину.

— Позвольте мне помочь вам, — тихо сказала Лайла, останавливаясь на пороге.

Женщины замерли, удивленно глядя на нее. Умм Салама, всегда строгая и непреклонная, смерила ее долгим, испытующим взглядом.

— Тебе не к лицу это занятие, госпожа, — сухо ответила она, указывая на корзину с бельем, которое они собирались перебирать и чистить.

— Мне к лицу быть полезной в доме моего отца, — мягко, но настойчиво парировала Лайла. — Сегодня я просто одна из вас.

И она, не дожидаясь разрешения, опустилась на подушки рядом с ними и взяла в руки тонкое льняное полотно. Ее пальцы, привыкшие держать кисть, неуверенно, но старательно принялись разглаживать складки, а затем она присоединилась к их неторопливой, монотонной работе. Она не говорила лишних слов, лишь изредка задавала тихие вопросы о том, как правильно сложить тот или иной предмет, какой отвар трав лучше отбеливает ткань.

Сначала служанки чувствовали себя скованно, но постепенно лед растаял. Лайла слушала их неторопливые разговоры о житейских мелочах, о ценах на базаре, о детях, и кивала, и даже улыбалась, и эта ее новая, простая доступность тронула их сердца.

Она провела с ними все утро, помогая разбирать сухие травы для кладовой, раскладывая финики для просушки, и даже научилась у Фатимы правильно заворачивать в виноградные листья долму — ее первые попытки были неказисты, и женщины с мягким смешком поправляли ее.

В этот момент в дальнем конце галереи, скрытый тенью колоннады, появился Абдуррахман.

Он остановился, наблюдая за непривычной сценой: его дочь, его дерзкая, мятежная Лайла, сидела на полу среди служанок, ее голову скрывал простой шерстяной платок, а тонкие пальцы были испачканы мясным фаршем и рисовой пылью. И на ее лице не было и тени прежнего высокомерия или скуки.

Внутри него что-то дрогнуло. Гнев и обида, кипевшие в нем все эти дни, начали понемногу оседать, уступая место чувству глубокого, почти торжествующего удовлетворения. "Вот оно", — подумал он с теплой волной облегчения. "Вот она, дочь, какой ей и надлежит быть. Наконец-то судьба и мое терпение преподали ей суровый, но необходимый урок. Наконец-то она нашла свое место".

Он постоял еще несколько мгновений, любуясь этой идиллической картиной, а затем так же бесшумно удалился, с легкой, едва заметной улыбкой, тронувшей его обычно строгие губы.

На следующий день история повторилась.

Лайла снова присоединилась к женщинам, помогая чистить серебряные подносы до зеркального блеска.

Она работала молча, усердно, и эта ее новая, неестественная покорность не ускользнула от взгляда самой проницательной женщины в доме — ее матери.

В полдень Зейнаб, жена Абдуррахмана, вошла в кабинет к мужу. В ее руках был кувшин прохладного шербета, но ее глаза были полны беспокойства.

— Мой господин, можно побеспокоить тебя? — тихо спросила она, останавливаясь у порога.

Абдурахман, разбирающий свитки, поднял голову. Его настроение было явно благодушным.

— Входи, Зейнаб. Что случилось?

Она подошла, поставила кувшин на столик и, не в силах сдержать волнение, спросила:

— Ты видел Лайлу в последние дни? Нашу дочь?

— Видел, — кивнул он удовлетворенно. — Наконец-то в ней проснулась мудрость и осознание своего долга. Не я ли говорил, что ее пыл нужно направить в праведное русло?

— Именно это меня и пугает, — прошептала Зейнаб, подходя ближе и складывая руки на груди, будто пытаясь сдержать трепет своего сердца. — Она стала... такой послушной. Такой тихой. Она моет посуду с горничными, складывает белье и смотрит на мир глазами затравленной лани. Меня это... и радует, и леденит душу. Скажи мне, Абдуррахман, не затишье ли это перед бурей? Не копит ли она в тишине новую грозу? Я носила ее под сердцем, я помню каждый ее вздох. Ее дух — это пламя, а не тлеющий уголек. Его не затушить одной лишь строгостью. Материнское сердце... его не обмануть. Оно чует, что это не смирение, а отчаяние.

Абдурахман фыркнул, отмахиваясь от ее слов.

— Ты слишком мнительна, женщина. Она стала такой, как и подобает дочери уважаемого человека. Как ее старшие сестры, которых мы благополучно выдали замуж. Она просто повзрослела, осознала свою вину. Радоваться надо, Зейнаб! Не ищи черную кошку в темной комнате, особенно когда ее там нет.

Он встал и подошел к окну, глядя на внутренний дворик.

— Более того, ее поведение лишь укрепило меня в одном решении. Я долго откладывал, надеясь, что ее странности — это лишь юношеский бунт. Но теперь я вижу — она готова. Я начну присматривать для нее достойного мужа. Мы отдадим ее замуж за уважаемого господина, возможно, даже из другого города. Она создаст семью, родит детей, и ее пылкий нрав найдет наконец праведное применение. Это лучшее, что мы можем для нее сделать.