Язык цветов и звёзд

Глава 22. Нити судьбы

Приготовления к свадьбе наполнили дом Абдуррахмана непривычной суетой, в которой, однако, чувствовалась радостная торжественность.

Воздух звенел от предвкушения праздника.

Даже стены, привыкшие к тишине учености, казалось, поглощали этот шум и отражали его обратно уже в виде легкого, золотистого сияния.

Центром этой вселенной была Лайла.

Вышивальщицы сновали вокруг нее, как пчелы, их иглы мелькали, украшая будущие наряды причудливыми узорами.

Пахло краской для хны, которую ей только что нанесли на ладони и стопы, свежевыпеченными сладостями и восточными духами.

Если женская половина была посвящена нарядам и украшениям, то остальные покои и двор захлестнула волна основательных, практичных хлопот, направленных на то, чтобы произвести неизгладимое впечатление на гостей и создать безупречный фон для торжества.

Первым делом взялись за дом.

Слуги, вооруженные метелками из пальмовых листьев, поднялись на самые высокие резные полки, сметая пыль, копившуюся годами.

Ковры, обычно лежавшие неподвижно, были вынесены во внутренний двор. Их растрясали, выбивали специальными колотушками, а потом девушки, стоя босиком в больших медных тазах, засыпали их мелким речным песком и терли ногами, пока вода, которую лили из кувшинов, не становилась прозрачной. После этого ковры развешивали на веревках, и они сушились на солнце, распространяя запах чистоты и влажной шерсти.

Медная утварь — подносы, кувшины, кофейники — вся была принесена в мастерскую. Там медник, сидя на корточках, с помощью песка и лимонного сока возвращал ей ослепительный, зеркальный блеск.

Даже решетки на окнах, отбрасывающие ажурные тени, были тщательно протерты, чтобы ни одна паутина не омрачила праздник.

Тем временем на кухне, сердце предсвадебной лихорадки, царила Зейнаб. Обычно спокойная и утонченная, сейчас она была полководцем в ароматном царстве, где ее войсками были горы миндаля, фисташек, изюма и специй.

В больших глиняных чанах замешивали тесто для традиционных сладостей. Здесь готовились пахлава, слой за слоем пропитанная медом и розовой водой; рассыпчатые катаиф с ореховой начинкой; и воздушные, тающие во рту кунафа.

Орехи толкли в больших медных ступках, и этот стук, ровный и ритмичный, стал музыкой кухни на несколько дней.

Тесто для пахлавы раскатывали в тончайшие, почти прозрачные пласты, и это было настоящее искусство, которым славилась старая Умм Салама.

В отдельном, хорошо проветриваемом углу мариновалось мясо для плова и кабса — его щедро приправляли кардамоном, корицей и лаймом.

Кладовые, обычно полупустые, теперь ломились от заготовок.

В огромные глиняные сосуды ссыпали рис и фасоль.

Полки были заставлены лотками с готовой пахлавой, покрытой чистой тканью.

Вся эта деятельность была не просто приготовлением еды; это было накопление благополучия, демонстрация щедрости семьи, гарантия того, что ни один гость не уйдет с пира голодным или неуваженным.

И среди всей этой бурной деятельности Лайла иногда появлялась на пороге кухни, и Зейнаб, улучив момент, подзывала ее:

— Попробуй, дочка, — говорила она, протягивая кусочек теплой пахлавы. — Это тот самый мед, что ты любишь. Я сама следила, чтобы не переложили кардамона.

И в этих простых словах, в этой общей заботе о будущем празднике, стирались последние тени недавних тревог. Приготовления к свадьбе были не просто хлопотами — они были цементом, скрепляющим семью накануне большого и радостного изменения.

Но самым ярким событием для Лайлы стала долгожданная поездка на базар за приданым.

Выйти за стены дома не как тайная беглянка, а как почтенная невеста, сопровождаемая матерью и служанками, — это был совершенно иной опыт.

Она шла по оживленным улицам, держась за руку Зейнаб, и чувствовала себя не тенью, а полноправной частью этого шумного, красочного мира.

Базар встретил их оглушительной симфонией красок, запахов и звуков.

Крики торговцев, смешивающиеся с ароматом пряностей и звуками удаляббы, создавали атмосферу настоящего праздника.

Зейнаб, обычно такая сдержанная, сегодня сияла. Ее глаза блестели, а движения были полны энергии.

— Смотри, доченька, — она подвела Лайлу к лавке, где с потолка свисали водопады шелков и парчи. — Этот цвет — цвет зари. Он будет идеален для твоего свадебного платья.

Лайла провела рукой по струящемуся персиковому шелку, расшитому золотыми нитями. Ткань была нежной и прохладной, как обещание счастливого будущего.

— А это — для твоего нового дома, — Зейнаб указывала на груды тончайшего льна и бархата для занавесей и покрывал.

Они выбирали все вместе: Зейнаб с практичностью опытной хозяйки, Лайла — с восторгом и интуицией художницы.

Она подолгу разглядывала сложные орнаменты на коврах, прикидывая, как они будут смотреться в светлых комнатах того самого «большого дома», что обещал Джафар.

Она сама выбрала узор для изголовья их будущей кровати — переплетающиеся виноградные лозы, символ плодородия и вечной связи.