Ырын, дочь вождя

Глава 2

Рикардо Леудомер

Ему в лицо полетел скомканный кусок грубого полотна, а вдогонку еще одна непонятная резкая фраза. Вроде не на голиновском гыркающем языке, но точно ругательная. И он ничего не понимал.

То есть, что жизнь его, второго сына котронского графа Леудомер, теперь не стоит и медяка, это он уже понял. Еще первое племя этих уродских дикарей им понятно объяснило, что захватили их вовсе не для выкупа. Как не понять: каждый новый вечер грыховы голины выдергивали из их жалких остатков в той зловонной яме кого-то следующего и до глубокой ночи где-то на площади под громкие улюлюканья терзали жертву, пока та окончательно не затихала. Рикардо думал, что за те дни он, может, даже поседел, раз за разом слыша, как до хрипа срывают голоса те, кого пытают эти жуткие нелюди. Теперь понятно, почему южане из их отряда – чигиданцы, дарнасцы и прочие – яростно бились до последнего, чтобы не попасть в плен к зеленым образинам.

Ему же не повезло – в какой-то момент боя прилетел по голове сильный удар, и он отключился. В себя пришел уже в плену.

Или пока везло? Ведь до сих пор для пыток вытаскивали из группки выживших соратников других, мужчин более крепких и бывалых. Их капрал так вообще под пытками лишь ругательства почти до самого рассвета орал, причем частично на диком степном наречии, чем сильно порадовал зеленых уродов.

Видимо, он, Рикардо, как самый молодой и самый худощавый не привлекал голинов? Его оставили напоследок?

А затем нападение на их врагов другого племени уродцев – это везение или нет? По крайней мере, когда их последнюю четверку вытащили из ямы новые клыкастые образины, то с тех пор вот уже три дня не одного случая пыток. Правда, Виртоса прям там и убили, поскольку он сам кинулся на вытащивших их здоровяков – драться! Голыми руками! Хотя ожидание смерти действительно хуже самой смерти, и явно бедолага Виртос к тому моменту уже тронулся умом. Далмазар пал в дороге, он и так ослабел от ран, а их более суток гнали быстрым шагом по бескрайним полям до другого лагеря. Вот и остались они с Агилямом вдвоем, хотя последний боевой товарищ совсем плох и вряд ли оправится от ран, уже ставших плохими.

Повезло ему, Рикардо, или нет?

Хотя он пока жив, но следующим к столбу поставят именно его!

Так почему не позволить себе напоследок немного радости?

Правда, непонятно, зачем это племя дикарей решило их вначале подлечить, прислав рабыню-человечку. Чтобы они протянули дольше? Окрепли и доставили им больше радости своими криками? Не дождутся! Он вопить не будет!

Или у них есть пока другие люди для пыток?

Откуда здесь, посреди бескрайней степи, вообще взялась человеческая девушка? И не дурнушка. Она хоть и оборванка, как эти уродцы, ее загорелая кожа покрыта грязными разводами, а от одежды остались одни лохмотья да шкура на бедрах, но... красивая! И какие стройные ножки, которые совершенно не скрывает юбка из шкуры аж выше голых коленок!

Хоть перед смертью на человеческую красотку посмотрит. Лучше, конечно, чего побольше, в последний раз, так сказать, но... как-то она яростно отреагировала на его первую же попытку сблизиться. И чего так орать? Неужели ее эти тупомордые уроды не трогали? Зачем-то ведь они ее у себя держат. А у него голова после того памятного удара до сих пор гудит, уже который день, хорошо хоть тошнота и головокружения почти прекратились.

Однако подскочившая на ноги рабыня гневно высказала ему что-то, рыча на непонятном наречии, будто нормального языка не знает, швырнула в него тряпкой и, развернувшись, ушла. Не могла, что ли, скрасить ему последние дни? Женщины из веселого дома, где он успел побывать несколько раз в своей недолгой жизни, и то так нос не задирают, хотя на них обычно больше одежды, чем на этой худосочной, у которой и подержаться не за что. Кроме как за острые коленки.

Вздохнув, Рикардо проводил взглядом удаляющиеся стройные ножки и те самые коленки. Значит, не повезло, не получится перед смертью...

***

Голоногая девушка вернулась чуть позже, почти что швырнула ему на колени плошку с какой-то вонючей темной мазью. Жестами изобразила, чтобы он обмазал себе этой гадостью ноги, которые он к тому времени помыл и промокнул тем самым куском ткани. Ступни и так болели, подошву и вокруг даже стало неприятно подергивать после мытья в подозрительно мутной воде. Так что еще более подозрительную жижу мазать на раны совершенно не хотелось, может, эта дикарка просто вонючий ил у реки зачерпнула?

Но эта худосочная, возвышаясь над ним и смущая его естество своими голыми ногами и плоским, открытым его взору животиком, яростно что-то рычала на языке образин и размахивала руками, пока он молча на нее смотрел снизу вверх. Неужели у нее нет юбки подлиннее? Он же не железный, и на какое-то время даже забыл о боли в ногах.

Резко махнув рукой, такой же обнаженной по самые плечи, грязнуля развернулась и ушла. Однако вскоре опять вернулась из-за небольшого шатра, около которого они сидели, чтобы склониться над Агилямом с очередными плошками, полностью игнорируя его, Рикардо. Будто его здесь совершенно нет.

После нескольких попыток напоить бессознательного чигиданца, она обтерла ему лицо мокрой тряпкой, оставила всю посуду возле них, опять наговорила что-то отрывистыми грубыми фразами, старательно вторя себе жестами. Рикардо кивнул, но сразу пожалел об этом – голова отозвалась резкой болью. Хотя чего непонятного: она требует, чтобы он присмотрел и поухаживал за товарищем. Хотя лучше бы сама почаще подходила, он бы не был против.

Однако девушка подскочила, опять дразня голыми коленками прямо перед его носом, и ушла. Больше он ее в тот вечер не видел. А жаль.

Ночь прошла ужасно: в ступнях пульсировала тянущая боль, в голове острая боль била периодически молотком. Плошка с жидкой грязью, которую девка принесла для него и которую он хоть и отставил в сторону, насколько далеко дотянулся, все равно воняла. А когда после быстрого заката солнца в стороне за высокими чужими шатрами стал разрастаться шум праздника, рычащие вопли многочисленных голинов, Рикардо с замиранием сердца стал ждать, когда придут за ним. Чтобы теперь его поставить к пыточному столбу.