Юность на фоне столицы

21

Глава 21.

Саша плотнее сжал её плечи, его пальцы впились в её кожу. Катя почувствовала, как её дыхание участилось, а сердце заколотилось в груди с бешеной скоростью. Его близость была физически отвратительна, запах его одеколона казался удушающим. Она инстинктивно подалась назад, пытаясь создать хоть какое-то расстояние между ними, но спиной упёрлась в спинку стула.
— Ну же, Катенька, — проворковал Саша, его губы опасно приблизились к её уху. Она почувствовала горячее дыхание на своей щеке, и по телу пробежала волна тошноты. — Всего один маленький поцелуй… и мы продолжим наши занятия. Ты же хочешь хорошо учиться, правда?
В его голосе звучала неприкрытая насмешка, и Катя поняла, что он наслаждается её беспомощностью, её страхом. Его глаза, до этого казавшиеся просто наглыми, теперь блестели холодным, хищным торжеством. Она видела в них не желание, а скорее властное утверждение своей силы, желание подчинить её своей воле.
Внутри Кати поднималась волна ярости, смешанная с отчаянием. Она чувствовала себя грязной, осквернённой одним лишь его прикосновением. Её гордость была растоптана, а чувство собственного достоинства унижено. Она стиснула зубы до боли в челюстях, стараясь не выдать своего внутреннего смятения.
— Ты… ты мерзкий, — прошептала она одними губами, её голос дрожал от ненависти.
Саша усмехнулся, словно это был комплимент.
— Мерзкий, но… неотразимый, — самоуверенно прошептал он в ответ, ещё сильнее наклоняясь. Катя почувствовала, как его губы коснулись уголка её рта. Это мимолётное прикосновение вызвало у неё такую волну отвращения, что она едва сдержала рвотный позыв.
Её разум лихорадочно искал выход. Она понимала, что физически не сможет ему противостоять. Ей нужно было что-то сказать, что-то сделать, чтобы остановить это унижение. Но слова застревали в горле, а тело сковывал страх. Она чувствовала себя маленькой загнанной птицей в лапах хищника, обречённой на неминуемую расправу.
Собрав последние крохи мужества, Катя устремила взгляд прямо в наглое, самодовольное лицо Саши. В её глазах не было больше ни страха, ни мольбы – лишь холодная, презрительная решимость.
— Знаешь, что самое отвратительное во всём этом? — тихо, но отчётливо произнесла она, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — То, что мне нравится другой. И пока ты тут пытаешься меня обнять… меня тошнит от твоей близости, потому что в моей голове совершенно другой человек. Каково это, Саша? Обнимать девушку, которая думает о другом? Представляешь, как мне противно твоё прикосновение?
Её слова врезались в самодовольную уверенность Саши, словно ледяной клинок. Внутри него взметнулась волна яростной обиды. Как она смеет? Как она смеет думать о ком-то другом, когда он так близко, когда он… пытается её добиться? Его самолюбие было задето, его мужское эго взбешено. Он почувствовал себя униженным, отвергнутым прямо в момент своей, как он думал, победы. Ему захотелось закричать, сорвать свою злость, заставить её замолчать.
Но Саша был достаточно хитёр, чтобы не показать своей истинной ярости. Он понимал, что открытая агрессия может спугнуть её или вызвать нежелательные последствия. Вместо этого на его губах появилась натянутая, кривая усмешка. Он слегка ослабил хватку на её плечах, отстраняясь на несколько сантиметров, но всё ещё сохраняя её в своей власти.
— Ой, Катенька, какая ты у нас романтичная, — нарочито весело протянул он, пытаясь перевести всё в шутку. В его голосе звучала фальшь, но он старался придать ему беспечный оттенок. — Ревнуешь, что ли? Не волнуйся, твои тайные воздыхатели никуда не денутся. А мы тут всего лишь… занимаемся. Стараемся, чтобы ты не отставала по учёбе. Правда ведь, мой прилежный репетитор?
Он снова наклонился, но на этот раз не пытаясь поцеловать, а лишь заглядывая ей в глаза с деланой игривостью. В его взгляде всё ещё сквозила угроза, но она была замаскирована под шутку. Он хотел показать, что его это нисколько не задело, что он всё ещё контролирует ситуацию. Но Катя видела сквозь эту маску его затаённую ярость, и это лишь усилило её отвращение к нему.
В сгущающейся атмосфере невысказанной угрозы и сковывающего отвращения, когда казалось, что ещё секунда – и произойдёт нечто непоправимое, дверь комнаты вдруг предательски скрипнула и медленно приоткрылась. На пороге, словно ангел-хранитель, но с тарелкой дымящихся пирожков в руках, застыла Елена Петровна.
— Саша, Катюша, вы тут занимаетесь? А я вам тут пирожков свеженьких принесла… Ой!
Её приветливый тон мгновенно оборвался, сменившись изумлённым, почти испуганным шёпотом. Глаза Елены Петровны округлились, застыв на замершей, напряжённой фигуре Кати, прикованной к стулу, и на Саше, нависшем над ней в неестественно близкой позе, его руки властно покоились на спинке её стула, словно заключая девушку в ловушку. Воздух в комнате буквально звенел от невысказанного напряжения, густого и ощутимого, как наэлектризованная перед грозой атмосфера. Любой посторонний, даже не видя деталей, почувствовал бы эту странную, тревожную близость.
Саша, словно ужаленный, мгновенно отпрянул от Кати, словно его коснулось раскалённое железо. Его лицо, секунду назад пылавшее нездоровым румянцем вожделения и власти, теперь вспыхнуло густо-багровым цветом стыда и неожиданного разоблачения. Он заметался взглядом, пытаясь найти хоть какое-то правдоподобное объяснение этой компрометирующей сцены.
— Мам! Ну… мы… мы тут… это… ну, начали заниматься, — пробормотал он, запинаясь на каждом слове, стараясь придать своему сбивчивому лепету вид невинного учебного процесса. Его взгляд лихорадочно бегал, избегая прямого контакта с глазами матери и Кати.
Катя молчала. Вся её внутренняя буря – страх, гнев, отвращение – застыла на её лице ледяной маской непроницаемости. Ни единая эмоция не прорвалась наружу, но Елена Петровна, материнским сердцем чувствуя неладное, видела в её неподвижной фигуре и напряжённых плечах глубокий дискомфорт.
Елена Петровна медленно переводила взгляд с покрасневшего, смущённого сына на бледную, словно окаменевшую Катю. В её глазах плескалось подозрение, смешанное с тревогой. Она чувствовала, что стала невольной свидетельницей чего-то неправильного, чего-то, что не укладывалось в рамки обычного репетиторства.
— Ну хорошо, занимайтесь, — произнесла она наконец, стараясь сохранить ровный тон, но в её голосе звучала еле заметная нотка предостережения. — Только не слишком поздно. Катюше тоже нужно высыпаться, ей ещё готовиться. И… Саша, — её взгляд стал строже, обращаясь непосредственно к сыну, — не отвлекай Катю. Ей сейчас сосредоточиться нужно.
С этими словами Елена Петровна поставила тарелку с ароматными пирожками на край стола, словно предлагая мир, но её глаза всё ещё внимательно наблюдали за ними обоими. Затем она тихо вышла, оставив Сашу и Катю вновь наедине. Но атмосфера в комнате изменилась. Невидимая нить напряжения, связывавшая их, словно оборвалась под пристальным взглядом матери. Присутствие Елены Петровны стало неожиданным спасением для Кати и холодным душем для Саши, временно остудив его пыл и заставив отступить.