Юность на фоне столицы

29

Глава 29. Расколотая душа и ледяная отповедь
Ночь после вечеринки обрушилась на Сашу тяжёлым, удушающим кошмаром. Его терзало невыносимое чувство вины, разъедающее душу, словно кислота. Он метался по своей комнате, словно раненый зверь, не находя себе места. Каждое воспоминание о Катином презрительном взгляде, о её холодных словах врезалось в память острым осколком. Отчаяние, чёрной волной захлестнувшее его, гнало прочь остатки самодовольства и самоуверенности. Он должен был объясниться, должен был донести до неё, что всё это было чудовищной, глупой ошибкой, минутным помешательством. Он не хотел её обидеть, не хотел унизить… но слова застревали в горле, словно комья ледяной крошки. Он просто не мог, не хотел смириться с этой зияющей пропастью ненависти, которая вдруг разверзлась между ними.
Словно безумец, ищущий спасения, Саша бросился к двери Катиной комнаты. Его кулак несколько раз судорожно ударил по деревянной поверхности. Тишина. Лишь приглушённое эхо разнеслось по коридору. Он постучал снова, настойчивее, моля про себя, чтобы она открыла, чтобы дала ему хоть один шанс всё исправить.
Дверь медленно, с мучительным скрипом приоткрылась, и на пороге возникла Катя. Её лицо было бледным, осунувшимся, словно она не спала всю ночь. В её глазах не было ни следа прежней мягкости – лишь непроницаемый лёд, холодный и неприступный, как вершина заснеженной горы.
— Уходи, Саша, — её голос был тихим, почти шёпотом, но в каждом слове звучала стальная, непреклонная твёрдость, не оставляющая места для мольбы или уговоров. — Мне не о чем с тобой разговаривать. Всё уже сказано.
— Катя, умоляю, выслушай! — взмолился Саша, протягивая дрожащую руку, пытаясь дотянуться до её руки, коснуться хотя бы края её платья. — Я… я всё тебе объясню. Это было чудовищно глупо, я знаю, я был идиотом, но…
— Глупо? — горькая, презрительная усмешка искривила её губы. — Ты думаешь, это всего лишь глупость, Саша? Ты растоптал моё достоинство, ты унизил меня до глубины души. Ты превратил меня в бездушный предмет спора, в дешёвый трофей, который нужно завоевать, чтобы потешить своё раздутое эго. Ты думаешь, я настолько слепа и глупа, что не понимаю этого?
— Я… я не хотел… — Саша запнулся, его голос сорвался. Он чувствовал, как слова застревают у него в горле, словно комья песка. Он впервые в жизни столкнулся с такой яростной, такой справедливой ненавистью, направленной прямо на него.
— Не хотел? — с презрением, словно повторяя слова ничтожества, произнесла Катя. — Ты просто никогда не думаешь, Саша. Ты привык плыть по течению, полагая, что весь мир вращается вокруг тебя, что всё достаётся тебе легко, по щелчку пальцев. Ты привык к восхищению, к лести, к всеобщему обожанию. Ты даже не представляешь себе, что такое настоящая жизнь, настоящие трудности, настоящая боль.
Она сделала шаг вперёд, и её голос, несмотря на свою тишину, зазвучал ещё холоднее, пронзая его, словно ледяной ветер.
— Я презираю тебя, Саша. Презираю за твою беспечность, за твою пустоту, за то, что ты родился в такой семье, купаясь в роскоши и безделье. Ты живёшь, как трутень, ничего не делая, ни к чему не стремясь. У тебя нет ни истинных желаний, ни благородных амбиций, ни значимых целей. Ты бесполезен. Ты не нужен ни советскому обществу, ни своей собственной семье, ни, что самое страшное, самому себе. Ты просто… пустое место, занимающее чужое пространство.
Каждое её слово было словно удар ножом в самое сердце. Саша стоял, оглушённый этой ядовитой, всепоглощающей ненавистью, этим ледяным презрением, которым она его одарила. Он никогда в жизни не слышал, чтобы кто-то говорил с ним так. Он привык к восхищённым взглядам, к льстивым речам, к всеобщему обожанию. Но Катя видела его насквозь, разглядела всю его внутреннюю пустоту, всю его никчёмность, скрытую за маской самоуверенности.
— Ты… ты не понимаешь… — прошептал он, чувствуя, как его захлёстывает волна отчаяния, как рушится весь его привычный мир.
— Я понимаю всё, Саша, — отрезала Катя, её голос звучал окончательно и бесповоротно, словно вынося смертный приговор. — И именно поэтому я не хочу тебя видеть. Никогда больше. Уходи. И больше никогда не приходи в мою комнату. Не смей даже смотреть в мою сторону.
С этими словами она захлопнула дверь прямо перед его носом, оставляя Сашу стоять в холодном, безмолвном коридоре, раздавленного тяжестью её слов, её ненавистью. Впервые в жизни он почувствовал себя не победителем, не баловнем судьбы, а жалким, ничтожным и совершенно одиноким. И это мучительное чувство было куда горше любого поражения, оно разрывало его изнутри, обнажая ту самую пустоту, о которой так безжалостно сказала Катя.