Юность на фоне столицы

39

Глава 39
Ярость, клокотавшая в груди Саши, наконец, нашла выход, обрушившись на Катю потоком несправедливых, обвинительных слов. Он, ослеплённый ревностью и обидой, не видел её усталого лица, не замечал теней под глазами, свидетельствовавших о бессонных ночах, проведённых за изучением бумаг. Он видел лишь её близость с Андреем и сгорал от ярости.
— Так вот значит как?! — прорычал Саша, его голос дрожал от негодования. Он сделал шаг вперёд, вторгаясь в её личное пространство, словно намереваясь силой вырвать у неё признание. — Значит, пока я там, как дурак, думал о тебе, ждал встречи, ты тут… ты тут утешалась с ним?! Ты врала мне! Ты просто использовала меня!
Его несправедливые обвинения, словно плевок в лицо, наконец, взорвали сдерживаемое отчаяние Кати. До этого момента она испытывала лишь изматывающий страх за отца и желание поскорее вырваться из этой унизительной ситуации. Но его слова о лжи и использовании, произнесённые с такой неприкрытой злостью, задели её до самой глубины души, пробудив ответный гнев, ничуть не уступавший его собственному. Она вскинула голову, и в её глазах, обычно холодных и отстранённых, сейчас плескалась не только жгучая обида, но и ярость, такая же обжигающая, как и его собственная.
— Ах, вот как ты заговорил! — с презрительной усмешкой, в которой сквозила горечь и разочарование, выплюнула она каждое слово, словно это были ядовитые змеи. — Ты хочешь знать, почему я тогда пошла с тобой гулять, в этот твой прощальный вечер?! Так спроси у своих драгоценных дружков! У этих благородных рыцарей без страха и упрёка – Игоря и Бориса! Пусть они тебе расскажут, какой восхитительный, какой беспроигрышный план они придумали, чтобы ты, бедняжка, уехал с «лёгким сердцем»! Если бы не их мерзкая, циничная сделка, если бы не их шантаж, я бы ни за что, никогда в жизни не пошла с тобой! Ты мне противен! Ты мне был противен тогда, и ты мне противен сейчас!
Голос Кати дрожал не то от гнева, не то от подступивших слёз, но в каждом её слове звучала твёрдая, несгибаемая решимость. Она больше не боялась его ярости. Она больше не чувствовала себя загнанной в угол. Её собственная боль и обида давали ей силы противостоять его несправедливым нападкам.
— Но, конечно, я тоже виновата, — с горечью, отводя взгляд, добавила она, словно признаваясь в собственном преступлении. — Виновата, что позволила тебе… что позволила тебе тогда подумать, будто я что-то к тебе чувствую. Просто… мне казалось… ты играешь со мной. Ты казался мне таким… бесчувственным чурбаном, которому на всё плевать, кроме собственного эго. Мне и в голову не приходило, что ты способен на такую… такую бурную, такую... реакцию.
Она снова посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде теперь читалось не только презрение и гнев, но и глубокое, горькое разочарование.
— Ты обвиняешь меня в обмане?! Да ты сам всю эту чёртову весну водил меня за нос своими глупыми выходками, своими жалкими стишками и дешёвыми уловками! Ты думал, я ничего не понимаю? Ты думал, я не видела твоего подлого пари?! А теперь ты устраиваешь мне эту жалкую, смешную сцену ревности?! Ты просто… ничтожество! Ты просто смешон в своей слепой ярости!
Её слова, словно ледяные иглы, вонзались в самолюбивое сердце Саши, разрывая его в клочья. Ярость в его глазах начала меркнуть, сменяясь болезненной растерянностью. Он впервые видел в её взгляде не испуг, не отвращение, а такое всепоглощающее презрение и такое глубокое разочарование, которое ранило его гораздо сильнее, чем её прежнее молчаливое отторжение. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, попытаться оправдаться, но слова застряли в горле, словно комья ледяной крошки. Впервые он увидел Катю такой – гневной, сильной, яростной и совершенно, абсолютно не боящейся его. И эта новая, незнакомая Катя, в которой вдруг проснулась такая буря эмоций, заставила его на мгновение усомниться в собственной правоте, поколебать его уверенность в своей непогрешимости.