Юность на фоне столицы

40

Глава 40
Саша стоял, словно громом поражённый, оглушённый её ядовитыми словами. Каждое её презрительное «ничтожество», каждое холодное «ты мне противен» врезалось в его сердце, словно осколки разбитого зеркала, множа боль и унижение. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног, как рушится последний оплот его надежд. Презрение в её глазах жгло сильнее любого физического удара, оставляя после себя лишь пепел растоптанной гордости.
Он беспомощно наблюдал, как Катя отвернулась от него, словно от прокажённого, и решительным, полным ненависти шагом направилась обратно в сторону университетского кафе. К Андрею. Эта картина, эта безмолвная демонстрация её выбора, стала последней, сокрушительной каплей. Вся его ярость, вся его обида, вся его мучительная ревность вдруг схлынули, обнажив зияющую, ледяную пустоту и всепоглощающее ощущение полного, окончательного поражения. Он проиграл. Проиграл не в глупом споре, а в чём-то гораздо более важном, в чём-то, что впервые заставило его почувствовать настоящую душевную боль.
Катя вернулась в кафе, к своему утешению, к своей опоре. Андрей, приходя в себя после неожиданного и болезненного нападения Саши, сидел за столиком, прижимая к рассечённой губе окровавленный платок. Увидев её, его лицо, искажённое болью, попыталось изобразить подобие улыбки. Он хотел подняться, но Катя устало махнула рукой, останавливая его, и безмолвно опустилась на стул рядом, словно ища защиты в его присутствии.
Саша же, раздавленный и опустошённый, брёл по шумным улицам Москвы, словно слепой, не замечая ни прохожих, ни машин, ни ярких витрин. В голове пульсировала лишь одна мучительная, навязчивая мысль: «Она вернулась к нему. Она выбрала его». Впервые он почувствовал не просто острый укол ревности, не мимолётную досаду, а настоящую, всепоглощающую, леденящую душу боль потери. Он понял, что окончательно, бесповоротно её потерял. Та хрупкая надежда, которую он так бережно хранил всё лето, разбилась вдребезги, оставив лишь острые осколки отчаяния.
Спустя какое-то время, словно очнувшись от глубокого оцепенения, Саша машинально, как раненый зверь, побрёл в сторону дома, где жили Игорь и Борис. Он должен был узнать правду. Он должен был понять, что же на самом деле произошло тем злополучным летом, какой тёмный секрет скрывали его друзья, что заставило Катю так жестоко с ним поступить. Он ворвался в их квартиру, словно буря, его лицо было бледным как полотно, а глаза горели невысказанной болью, отчаянием и требованием немедленных, честных объяснений. Он жаждал правды, какой бы горькой она ни оказалась, потому что жить в этой мучительной неизвестности было невыносимо.
— Рассказывайте! — хрипло выдохнул Саша, едва переступив порог их захламленной комнаты. Его голос сорвался, в нём звучала не просто злость, а какая-то звериная боль. — Рассказывайте мне всё до последней чёртовой буквы! Что вы натворили тем летом?! Что вы ей наплели?!
Игорь и Борис, увидев Сашу в таком состоянии, обменялись виноватыми, испуганными взглядами. Они понимали, что час расплаты настал, что их трусливая ложь наконец-то настигла их. Опустив головы, словно провинившиеся школьники, они один за другим, запинаясь, сбивчиво, словно вырывая слова из горла, поведали Саше обо всём: о своём глупом, как им теперь казалось, коварном плане, о мерзком предложении, которое они сделали Кате, об их циничной сделке, заключённой якобы ради его «лёгкого отъезда».
По мере того как звучали их сбивчивые оправдания, лицо Саши становилось всё мрачнее, словно туча, застилающая солнце. Сначала он слушал в каком-то оцепенелом недоверии, его разум отказывался воспринимать услышанное. Но постепенно горькая, отвратительная правда проникала в его сознание, отравляя каждую мысль, словно медленно действующий яд. В его памяти всплыла та странная, неестественно мягкая прогулка перед отъездом, внезапная, необъяснимая благосклонность Кати, её печальные, полные какой-то скрытой боли глаза во время их формального прощания. Теперь всё встало на свои места, сложилось в отвратительную, лживую картину. Всё это было обманом, тщательно срежиссированным спектаклем, разыгранным лишь для того, чтобы он уехал, унося с собой фальшивую надежду, в то время как её сердце принадлежало другому.
Когда друзья закончили свой покаянный, жалкий рассказ, в комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Саша молчал, его взгляд был устремлён куда-то сквозь стены, в пустоту. Внутри него бушевала буря противоречивых, мучительных чувств: обжигающий гнев на друзей за их предательство, за их подлую ложь, стыд, разъедающий его изнутри за собственную слепоту, за то, что он так легко повёлся на эту дешёвую уловку, и глубокая, пронзительная боль от осознания того, как низко он пал в глазах Кати, как жалко и ничтожно он выглядел в этой ситуации.
— Вы… вы что же это наделали? — наконец прошептал Саша, его голос дрожал от обиды, отчаяния и горького разочарования в тех, кого он считал своими друзьями. — Вы предали меня…. Вы хотели как лучше… а на самом деле…
— Саня, прости нас, братан, — виновато пробормотал Игорь, опустив глаза. Он чувствовал себя последним мерзавцем. — Мы правда хотели как лучше… мы думали… ну… чтобы ты уехал спокойно…
— «Как лучше»?! — с горечью, с сарказмом, полным разочарования, перебил его Саша. — Вы думали, что ложь и обман – это «лучше»?! Вы просто хотели, чтобы я спокойно уехал! Вы даже не представляете, какую боль вы причинили! Вы даже не представляете, что вы натворили!
Борис молчал, не смея поднять глаз. Он чувствовал себя мерзко, гадко, виновато до тошноты. Они действительно поступили подло, эгоистично, и теперь Саша расплачивался за их цинизм и недальновидность.
Саша медленно поднялся, его лицо было бледным, как полотно, на котором ещё не успели нарисовать жизнь.
— Теперь я понимаю, — тихо, отстранённо произнёс он, его голос звучал глухо, словно издалека. — Я наконец-то понимаю… почему она так меня ненавидит. И она права. Она абсолютно права. Я заслужил это.
Он покачал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя тяжёлое бремя внезапно обрушившегося на него осознания. В этот мучительный момент до него наконец-то дошло. Дело было не в глупом пари, не в его навязчивости, не в её холодной неприступности. Дело было в его собственном эгоизме, в его слепоте, в его чёрствости и в том, как он обращался с Катей, не видя в ней живого, чувствующего человека, а лишь объект для достижения своей глупой цели. И теперь он сполна, с лихвой пожинает горькие плоды своего высокомерия и самовлюблённости. Боль потери Кати была ничто по сравнению с болью осознания того, каким ничтожным человеком он был в её глазах.