Юность на фоне столицы

41

Глава 41.
Вечер опустился на их дом тяжёлой, гнетущей тишиной. За столом собрались лишь Елена Петровна и Виктор Михайлович. Катя так и не вышла из своей комнаты. Дверь, прежде всегда гостеприимно распахнутая, сегодня оставалась плотно закрытой, словно за ней скрывался невыносимый мрак. Елена Петровна несколько раз робко стучала, предлагала хотя бы немного поесть, но в ответ доносилось лишь глухое, мучительное молчание, от которого сжималось сердце.
Виктор Михайлович, наблюдая за подавленным, словно разбитым горем Сашей, понял, что настало время для серьёзного разговора. Он отвел сына в кабинет, где обычно царила атмосфера деловой сдержанности, но сегодня воздух был пропитан тяжёлой тревогой. Отец рассказал Саше о всей серьёзности и безнадёжности положения отца Кати. Те новые обстоятельства дела, о которых упоминали друзья, оказались не спасительной соломинкой, а скорее предвестником неминуемой катастрофы. Существовал влиятельный, могущественный человек, чья злая воля, казалось, была непреклонна – он методично, неумолимо делал всё возможное, чтобы Виктор Петрович никогда больше не увидел свободы.
— Мы пытались, Саша, — с горечью в голосе, потирая уставшие виски, говорил Виктор Михайлович. В его обычно уверенных глазах плескалась неприкрытая тревога. — Я использовал все свои связи, поднимал старые знакомства, обращался к влиятельным людям. Но его влияние… оно простирается слишком далеко. Это словно непробиваемая стена. Боюсь, сын, что все наши усилия оказались напрасны.
Он тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала неприкрытая безнадёжность, такая чуждая этому сильному и волевому человеку.
— Адвокат… он настроен крайне пессимистично. Судя по всему, Катиного отца ждёт пожизненное заключение. Возможно… возможно даже расстрел. Шансов на пересмотр дела практически нет. Они ничтожно малы.
Саша слушал отца, и собственная недавняя боль, его эгоистичные обиды и муки ревности вдруг отступили на второй план, словно померкли перед лицом чужого, гораздо большего горя. Он попытался представить себе, что сейчас чувствует Катя, запертая в своей комнате, в этой ледяной клетке отчаяния, зная, что последняя надежда почти угасла. Его недавняя ярость, его глупые обвинения показались ему сейчас такими мелкими, ничтожными, просто детским капризом по сравнению с тем бездонным горем, которое обрушилось на эту хрупкую, но сильную девушку.
Впервые он по-настоящему осознал глубину её отчаяния, истинную причину её отстранённости и ледяной холодности. Всё это мучительное лето она боролась за своего отца, цеплялась за каждую призрачную соломинку надежды, а он в это время был поглощён лишь собственными эгоистичными переживаниями, своей уязвлённой гордостью. Его сердце наполнилось острым, жгучим стыдом и глубоким раскаянием. Он должен был поддержать её в этот трудный момент, быть рядом, предложить свою помощь, а вместо этого он лишь причинил ей ещё больше боли своими глупыми подозрениями и несправедливыми обвинениями.
Неожиданное, острое желание помочь Кате, хоть как-то загладить свою вину, облегчить её страдания, вспыхнуло в нём с новой, неведомой прежде силой. Он больше не думал о своих чувствах, о своей уязвлённой гордости. Единственное, чего он сейчас отчаянно хотел – это облегчить её невыносимую боль, быть рядом, разделить с ней этот страшный момент. Но как это сделать после всего, что произошло? Дверь её комнаты оставалась глухо закрытой, словно между ними выросла непреодолимая, невидимая стена, воздвигнутая его собственными руками.