Юродь. Дочь пекаря - 2

Глава 1

Семейная жизнь оказалась не такой уж страшной. Для Воя почти ничего и не изменилось, только Златослава из гостевых комнат в его покои переехала.

Пару седьмиц после свадьбы княжич от жены молодой ни днем, ни ночью оторваться не мог. Будто путник, жаждой мучимый, от ручья студеного посреди пустыни. Но постепенно красота Златославы стала привычной, а потому скучной и пресной.

Хотя княжна старалась. Наряды каждый день меняла. И улыбалась ему будто смущенно, глазки строила, пряча взгляд за пушистыми ресницами сажей чернеными.

О делах разговор заводила, и об развлечениях. И во всем-то она разбиралась. Где больше, где меньше. Вой иногда цеплялся за слова-то. Говорил. Когда спорил, когда соглашался... Но все больше отмалчивался и уходил, оставляя жену одну.

Златослава и тренировки свои воинские не забросила. И уж так ловко у нее получалось, что с любым из парней могла на мечах побиться. Чуть дашь слабину, вспомнив, что с бабой драку затеял, так она тут же тебя в грязи и вываляет.

Мечта, а не женщина...

А все одно... Не хватало чего-то... Тепла... Как-то без души княжна ему улыбалась. Вроде по надобности увлечь пыталась. Да и его интерес не от сердца шел. Оттого Вою от жены, умницы да красавицы какой свет ни видывал, вскорости бежать захотелось. Все нутро в клубок сворачивалось от неприязни ее тщательно скрываемой, и на душе такая тоска мутная царила, хоть волком вой.

Потому через месяц после свадьбы все вернулось на свои места. Княжич жил так же, как прежде: пиво и мед пил, с воинами из отцовской дружины на мечах бился, от воеводиных уроков бегал, баб дворовых щупал, да с отцом по мелочам грызся.

Только Рыжа рядом больше не было. Отправил его куда-то отец. Сказал, что слишком много воли брат его кровный на себя взял. Вой даже не скучал, та странная муть, что отравляла его жизнь, затянула и эту рану, так и не позволив ей вскрыться.

Даже когда жена о беременности объявила, радость мимолетной была. Словно дитя будущее к нему, к Вою, никакого отношения и не имеет. Вот отцу его невестка угодила. Велел князь на крепостной двор бочку пива выкатить, чтоб и люди тоже порадовались. И Вой сначала вместе со всеми хмельного нахлебался, а уж потом вспомнил, по какому поводу праздник.

Зима, весна и лето пролетели будто не бывало. Он и не заметил. Только когда первый морозец траву прибил, будто очнулся. Услышал, как девки за калиной собираются. И всколыхнулось что-то в груди. Сердце застучало, кровь застывшую разгоняя. Вспомнилось, как с Озарой замерзшую ягоду собирал; как глаза дочери пекаря горели, а губы алые блестели, что калина та, и смеялись заливисто; и как хотелось ему прикоснуться к ним в поцелуе, проверить: сладкие, как сахар, они али с горчинкой.

А губы у Озары совсем ни на сахар, ни на ягоды не похожи оказались. Мягкие, податливые... Словно воск в руках согретый. И на вкус такие же... Как соты медовые. И сама она... До сих пор руки ее тело чуяли, стоило глаза закрыть. Словно не давным-давно все случилось, а вот только что.

Захотелось увидеть ее. Обнять снова. Да, так сильно, что княжич обо всем другом позабыл: и о вине-пиве, и о забавах мужских, и о жене-красавице. Будто из омута мутного вынырнул на свет белый. Оглянулся вокруг, велел коня запрячь, да в Вартару рванул, в пекарню. А об том, что целый год уж пролетел, и не вспомнил.

Пока мчал по дороге меж полей скошенных, ветерком его обдуло, совсем хорошо стало. Хмельной угар прошел на свежем воздухе. Полной грудью задышал. На всем скаку руки в стороны раскинул и кричал, захлебываясь стылым воздухом, изгоняя из нутра остатки того странного ощущения, что живет он не свою жизнь, а чью-то чужую.

Когда до Варатры добрался, первым делом к пекарне Абсея отправился. Представлял, как Озара на него взглянет. Как улыбка вспыхнет на ее губах. Как засияют глаза, освещая весь мир ярче солнца весеннего. А он обнимет ее. И больше никогда не отпустит. Потому что осознал, как сильно она нужна ему.

Больше, чем княжество... И пусть отец потом лишит его наследства. Зачем ему богатства, если рядом не будет Озары?

Больше, чем честь исполнить волю царя-батюшки... Пусть царь, недоволен останется, что род мятежный снова против воли государевой пошел. Пусть осерчает и запретит Вою до самой смерти княжество покидать. Зачем ему блеск и роскошь столичной жизни, если рядом не будет Озары?

Больше, чем любовь и уважение князя и отца... Пусть он недоволен будет. Пусть кричит... Пусть кулаком грозит и грозится от рода отлучить.

Потому что ему ничего не нужно, если рядом не будет ее... Лучше сдохнуть, как собака, под забором, чем и дальше плавать в мутной водице, которой стала жизнь без нее...

По улицам Варатры летел он, словно от мыслей об ней, крылья за спиной выросли. И только перед новенькими воротами поводья натянул, коня на дыбы подняв.

Спрыгнул, чувствуя, как мягко пружинит под ногами чуть подмерзшая земля. Он как будто бы забыл, что такое жить и чувствовать. А вот сейчас вспомнил.

Легко толкнув калитку, вошел во двор. И замер...

Какой-то худой и белесый, будто седой, мужчина сидел на ступеньках высокого крыльца и держал сверток с младенцем на коленях. Яркий лоскуток на одеяле говорил, что это его сын, первенец. Гордость отца и счастье матери.

Услышав, как хлопнула калитка, незнакомец поднял взгляд на гостя. Узнал мгновенно, встал и, держа сына на руках, поклонился:

- Приветствую, княжич...

Вой замер... Не дурак же. Сразу понял, почему этот рябой и некрасивый горожанин из мастеровых сидит на ее крыльце. И даже голос услышал тихий будто колокольчик кто приглушил, мол, и я сватов жду... Значит, зря он сюда примчался... Это ему она нужна была все это время. А вот он ей вовсе не нужен был.

По уму следовало бы уйти... Отговориться, мол, ошибся. Не к тем воротам завернул. Но он не смог. В груди так жгло... Будто кто головешкой раскаленной наживую ткнул.

Гулко сглотнул, ставшую вязкой слюну. Прокашлялся...