За гранью Добра и Нечисти

Глава 11

Кровь Камня и Шепот Заговора

Тьма. Густая, липкая, как деготь. И холод. Пронизывающий до костей, несмотря на жар, пылавший где-то глубоко в груди. Я плыла в этом черном омуте, ощущения возвращались обрывками. Скрип костей под ногами – не под моими, а где-то рядом. Шепот – не Древних, а человеческий, злобный, доносящийся сквозь толщу времени и камня. Лязг металла. Крик... мой собственный? Или чужой? И сквозь все это – жгучая боль в руке, где сжимала Жезл, и невыносимая тяжесть на плечах. Казимир. Его холодное, безжизненное тело.

Потом – удар. Не физический. Ощущение провала. И свет. Тусклый, желтоватый, режущий воспаленные веки. Я застонала, пытаясь отдернуться, но тело не слушалось. Оно было одеревеневшим, чужим.

— Шумная... очнись.

Голос. Глухой, утробный, как перекатывающиеся в подземелье камни. Знакомый. Борис.

Я заставила глаза открыться. Блики плясали передо мной, постепенно складываясь в картину. Я лежала на полу в знакомом полумраке Архива. Каменный пол подо мной был холодным и твердым. Над нами склонилась массивная, землистая фигура домового. Его унылые глаза, похожие на влажные булыжники, смотрели на меня без особой радости, но и без враждебности. Просто... констатация факта.

— Ткач... прислал. Через врата... костяные. Чудо... живы, — пробурчал он. Его взгляд скользнул в сторону.

Я повернула голову, превозмогая боль в шее и страшную слабость. Рядом, на грубом ложе из мешков с чем-то сыпучим, лежал Казимир. Вид его был ужасен. Ожоги от духа молнии почернели, покрылись струпьями и трещинами, сквозь которые просвечивало мясо. Но страшнее были черные прожилки. Они расползлись от груди по шее, затронули лицо, пульсируя тусклым, зловещим светом. Они казались живыми, паразитическими корнями, въевшимися в его вампирскую плоть. Его дыхание было поверхностным, хрипящим, лицо – пепельно-серым, почти прозрачным. Он не просто умирал. Его пожирали изнутри.

— Казимир... — хрип вырвался из моего горла. Я попыталась подняться, но тело пронзила острая боль – в боку, в спине, везде. Я рухнула обратно.

— Сиди, — буркнул Борис. — Тоже... не цела. Топи... не для живых. — Он тяжело опустился на корточки рядом с Казимиром, его корявые пальцы, похожие на корни старого дуба, осторожно коснулись пульсирующей черной сети на шее вампира. Борис вздрогнул, как от удара током, и отдернул руку. — Сильная... скверна. Древняя. Яд... глубоко. Жезл... дай.

Я с трудом вспомнила. Жезл! Я судорожно ощупала себя. Он был у меня за поясом! Целый. Я вытащила его. Дерево было прохладным, резьба корней под пальцами казалась пульсирующей. Борис взял его своими тяжелыми ручищами, держа с неожиданной осторожностью.

— Жезл... гневается, — пробурчал он, рассматривая артефакт. — Молния... и боль... в нем. Но сила земли... тоже. Поможет... может. — Он посмотрел на меня. — Нужна... кровь. Моя. Кровь камня... и корня. Чтобы... выжечь яд. Связать... скверну с землей. Помочь Жезлу... работать.

Он говорил это просто, как о замене сломанной шестеренки. Но смысл был ясен. Его кровь. Кровь древнего домового, существа земли и камня, чтобы спасти древнего вампира, отравленного прародительской скверной.

— Ты... согласен? — спросила я, голос сорвался на шепот. Это была огромная жертва. И доверие.

Борис тяжело вздохнул, его каменная грудь поднялась и опустилась.
— Шумная... и Тень. Полезные... иногда. Архиву... помогают. Скверна Древних... опасна. Для всего. Для тишины. Для камней. — Он кивнул, больше себе, чем мне. — Делай... что скажу.

Он встал, подошел к одному из стеллажей, достал грубую каменную чашу, похожую на ступку, и короткий, заточенный с одного конца осколок черного обсидиана. Вернулся к Казимиру. Положил чашу на пол рядом. Взял обсидиан, приставил заостренный конец к своей груди, там, где каменная кожа казалась чуть тоньше.

— Держи Жезл... над его сердцем. Крепко. Чувствуй... землю. Зови... корни, — приказал он мне.

Я подползла к Казимиру, превозмогая боль. Взяла Жезл обеими руками, уперла навершие из корней ему на грудь, прямо над самой густой сетью черных прожилок. Дерево затрепетало под моими пальцами, как живое. Я закрыла глаза, пытаясь сделать то, что сказал Борис. Чувствовать землю. Под каменным полом Архива. Глубоко. Древнюю, спящую мощь. Представлять корни, тянущиеся к ней... Через Жезл.

Борис надавил. Обсидиан вошел в его каменную плоть с глухим скрежетом, будто резал гранит. Не кровь – густая, темно-коричневая, почти черная субстанция, похожая на жидкую смолу, смешанную с золой, медленно потекла по обсидиану и стала капать в каменную чашу. Каждая капа падала с тяжелым, глухим звуком. От нее пахло сырой землей, мхом и... озоном. Кровь камня.

Чаша наполнилась наполовину. Борис вытащил обсидиан. Ранка на его груди тут же начала стягиваться, как глина, оставляя лишь темное пятно. Он казался чуть... меньше? Тусклее? Как будто отдал часть своей сущности.

— Теперь... лей, — указал он на Казимира. — На раны. На скверну. И говори... — Он замолчал, подбирая слова, которые могла понять смертная. — ...говори земле. Что это твое. Что это... должно вернуться в камень. Помоги Жезлу.

Я взяла тяжелую чашу. Кровь Бориса была густой, теплой, странно вязкой. Я наклонилась над Казимиром. Его дыхание было едва слышным. Черные прожилки пульсировали, будто радуясь новой жертве. Я зачерпнула пальцами густую жидкость и осторожно помазала ее на самый страшный ожог на его груди, прямо над сердцем, где плесень бушевала сильнее всего.

Шшшшип!

Кровь Бориса вступила в контакт со скверной. Раздалось шипение, как от раскаленного металла, опущенного в воду. Черные прожилки вздулись, зашевелились, как черви, и потемнели еще больше. От них повалил едкий черный дым, пахнущий гнилыми корнями и озоном. Казимир застонал, его тело выгнулось в немой агонии. Я не останавливалась. Продолжала мазать густой, темной кровью на ожоги, на пульсирующие черные линии, шепча, как заклинание, как молитву, как безумный приказ:

— Земля... забери. Камень... впитай. Это не его... это твое. Вернись в глубину... В прах... В камень...