За гранью Добра и Нечисти

Глава 14

Кровавые Узы и Ледяное Эхо

Тишина Архива, наступившая после адского грохота Скорбного Холма, оказалась не благословенной, а гнетущей. Она висела в воздухе густым, неподвижным пологом, пропитанным запахом пыли, старого камня и едким, чуть сладковатым душком запекшейся крови – моей крови. Каждая ссадина, каждый ушиб напоминали о себе ноющей болью. Под ребром пульсировало – то ли сильный ушиб, то ли трещина, подаренная одним из падений или ударов камней в недрах копей. Правая рука, державшая Жезл Пробужденных Корней во время безумной схватки, онемела до самого локтя, пальцы отказывались разжиматься полностью, словно застыли в судорожной хватке. Сам Жезл лежал теперь у моих ног на холодном каменном полу, казался невзрачным куском темного дерева, лишь замысловатая резьба корней выглядела глубже, словно вобравшей в себя тени и напряжение минувшей битвы.

Казимир стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к массивному стеллажу, заставленному ящиками непонятного содержания. Его обычная, сверхъестественная устойчивость куда-то испарилась; он опирался всем весом, будто каменная опора была единственным, что удерживало его на ногах. Лицо потеряло даже вампирскую бледность, став землисто-серым, пепельным. Страшнее всего были раны: те самые, что недавно затянулись благодаря жертве Бориса, снова открылись. Из-под слоя копоти и солевой пыли сочилась не привычная темная субстанция вампирской крови, а нечто густое, вязкое, как деготь, смешанный с пеплом. Усилия по сдерживанию Гор'галота, концентрация воли на управлении Жезлом в эпицентре первобытной ярости вытянули из него все соки, подорвали только что обретенную хрупкую стабильность. Дыхание его было поверхностным и прерывистым, а глаза, всегда такие острые, проницательные, словно потускнели, уставившись в пустоту перед собой. Он висел на волоске, и этот волосок истончался с каждой секундой.

Борис, массивный и неподвижный, стоял посреди хаоса, порожденного нашим возвращением: опрокинутые ящики, рассыпанные свитки, сбитые с полок хрустальные шпалеры мерцали тусклыми осколками на полу. Его землистое, вечно унылое лицо оставалось непроницаемым, как скала, но в огромных, влажных глазах, похожих на отполированные водой булыжники, читался немой укор и… тревога. Глубокая, вековая тревога хранителя, чей покой был нарушен до основания.

— Шум… — пробурчал он, его голос прозвучал глубже и грубее обычного, будто камни перетирались где-то в самой сердцевине Архива. — …и боль. Много боли. Архив… ранен. Скверна… висит в воздухе, как гарь после пожара. Древний… злится. Его гнев… эхом бьет по камням.

— Он заперт, Борис, — выдохнула я, пытаясь подняться с колен. Голова закружилась, в висках застучало. — Пока что заперт. Казимир… он спас нас всех. Ценой себя. Он держал того тварь, пока мы выбирались. — Голос сорвался на хрип.

— Тень… сгорает, — просто констатировал домовой, без эмоций, констатируя факт, как погоду. Он тяжело, словно сдвигая гору, сделал шаг к Казимиру. Его корявые пальцы, напоминающие переплетенные корни векового дуба, осторожно, почти с нежностью, коснулись края самой страшной, сочащейся раны на руке вампира. Казимир вздрогнул всем телом, но не отдернул руку, лишь стиснул зубы, издав тихий, шипящий звук. — Сила… уходит. Быстро. Скверна… глубже входит, как корень болезни в иссохшее дерево. Нужен… якорь. Сильный якорь. Чтобы удержать его здесь.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, подползая ближе, превозмогая собственную слабость и внезапно нахлынувший страх за него. Этот нечеловечески сильный, всегда расчетливый и холодный вампир вдруг казался хрупким, как высохший осенний лист, готовый рассыпаться от дуновения. Желание помочь, какое-то животное, инстинктивное, боролось с острой болью в боку и леденящим душу предчувствием.

— Кровные узы, — прошелестел голос, принадлежавший не Борису. Из глубокой тени между стеллажами, словно материализуясь из самого мрака, вышла Айрин. Юная колдунья, приведенная Борисом в разгар нашего бегства, выглядела бледной и изможденной, ее огромные глаза были расширены от пережитого в подземелье ужаса, но в их глубине теплился неукротимый огонек понимания и решимости. В дрожащих руках она держала раскрытый массивный фолиант с пожелтевшими, почти рассыпающимися страницами, испещренными сложными, незнакомыми символами. — В Архиве… я нашла записи. Ритуалы Стражей. Древние, отчаянные. Использовались, чтобы удержать проводника силы… когда его разрывает изнутри, когда он на краю пропасти. Чтобы связать его с миром… с жизнью. Надежно. Через кровь. Добровольную. И сильную. Кровь живого, полную воли.

— Мою? — спросила я без тени сомнения. Опять. Это становилось привычкой.

— Твою, — Айрин кивнула, ее юное лицо было серьезно и сосредоточено. — Но не просто дать крови. Это… связь. Глубокая. Как корень, уходящий в скалу. Доверие. Полное. Риск… огромный. Если связь порвется под напором скверны… или если в тебе останется хоть капля сомнения, хоть тень страха… это может убить вас обоих. Или… — она сглотнула, — …сделать что-то невообразимо худшее. Слить вас в одно искаженное существо или отдать скверне вдвое больше силы.

Я посмотрела на Казимира. Его темные глаза, казалось, только что вынырнувшие из бездны небытия, медленно сфокусировались на мне. В них не было привычной ледяной отстраненности. Только боль, немыслимая усталость веков и… немой вопрос. Доверюсь ли я ему до конца? Рискну ли своей сущностью? Не ради стратегии, не ради общего врага. Ради него. Ради той искры, что делала его Казимиром, а не просто древним хищником.

— Делай, — сказала я просто, голос звучал неожиданно твердо в тишине зала. — Скажи, что нужно.

Айрин быстро, четко, как заправский хирург перед операцией, объяснила суть. Ритуал был древним, мощным и грубым, не рассчитанным на хрупкую человеческую плоть и вампирскую сущность, вечно балансирующую на грани. Требовалась кровь – моя, свежая и горячая. Требовался фокус – Жезл, символ связи с землей, который Казимир едва не утратил, став проводником его силы. И требовалась точка соприкосновения, мост между двумя мирами.