За гранью Добра и Нечисти

Глава 17

Мы карабкались вверх по веревочной лестнице, которая казалась сплетенной из жил каких-то неведомых ледяных существ. Каждый подъем давался мукой. Я тащила на себе почти безвольное тело Казимира, обвив его руку вокруг своей шеи, чувствуя, как его холодная, обугленная кожа жжет мне плечо сквозь одежду. Он был тяжелым, как мешок с камнями, и лишь изредка его ноги судорожно подергивались, пытаясь найти опору. Его дыхание было поверхностным, прерывистым, и сквозь нашу ослабевшую, но все еще существующую связь я чувствовала не боль, а пустоту — как будто его вывернули наизнанку и все содержимое выплеснули в ледяную бездну.

Старик Лёд шел впереди, его фигура, закутанная в шкуры, была единственным ориентиром в белой мгле, что снова сомкнулась вокруг нас после кратковременного отступления. Ветер, встревоженный пробуждением К'тулла, выл теперь с удвоенной силой, рвал ледяную пыль с гребней и швырял ее нам в лица, стараясь ослепить, сбить вниз. Лестница раскачивалась, веревки впивались в обмороженные ладони. Внизу, в черной глубине, временами раздавался глухой, протяжный стон — раненое, разъяренное сердце ледника приходило в себя после удара.

Я не думала ни о чем, кроме следующей перекладины. Следующего шага. Вдоха. Выдоха. Мысль о том, чтобы остановиться, отдохнуть, была равна смерти. Холод снова пытался проникнуть в сознание, шепча о покое, о конце борьбы. Но теперь у меня был якорь — не только собственная ярость, но и чужая, чуть теплящаяся жизнь, привязанная ко мне окровавленными узами. Я должна была тащить нас обоих.

Наконец, сквозь пелену снега, я различила темный провал в ледяной стене — выход из пропасти. Старик Лёд исчез в нем, и через мгновение лестница дернулась, подавшись вперед. Последние метры мы преодолели почти падая, вывалившись из ледяного чрева на заснеженный уступ, скрытый от ветра нависающей скалой.

Я рухнула на колени, едва успив мягко опустить Казимира на снег. Тело дрожало от перенапряжения, в глазах стояли черные пятна. Воздух, хоть и ледяной, казался на удивление мягким после мертвой пустоты пропасти.

Старик Лёд стоял рядом, неподвижный, как идол, его посох был воткнут в снег. Он смотрел на нас своими бледными глазами, и в них читалось нечто большее, чем холодное любопытство. Было что-то вроде… удовлетворения коллекционера, добывшего редкий экспонат.

—История… закончена, — проскрипел он. — Громкая. С огнем и падением. Север запомнит ее. — Его взгляд скользнул по телу Казимира. — Тень… сильно ранена. Огнем и льдом. Его холод… не выдержал другого холода. Ирония.

— Ему нужна помощь, — выдохнула я, с трудом разгибая одеревеневшие пальцы. — Нужно тепло. Укрытие.

Старик покачал головой, и иней зашелестел на его капюшоне.

—Тепло здесь… привлечет внимание. Его. Или других. — Он махнул рукой в сторону белой мглы. — «Затмение» рыщет. Чуяло вспышку. Как стервятники. Ищут вход. Ищут вас.

Отчаяние, холодное и острое, кольнуло меня. Мы выжили в аду, чтобы замерзнуть здесь, на пороге спасения?

—Что же нам делать? — голос сорвался на шепот, полный бессилия.

Старик Лёд помолчал, словно прислушиваясь к голосам ветра.

—Есть… место. Не теплое. Но тихое. Где лед помнит древнее тепло. Где можно… спрятаться. Ненадолго. — Он наклонился, его костлявые пальцы вскрыли один из многочисленных мешочков на его поясе. Он достал оттуда кусок… сала? Темного, почти черного, испещренного прожилками.

— Ешь. Оба. Это… горелое сало пещерного медведя. Держит тепло внутри. — Он бросил мне его. Пахло оно дымом и чем-то звериным, первобытным. — И следуй. Быстро.

Он развернулся и пошел, не оглядываясь. Я судорожно отломила кусок сала, сунула его в рот. Оно было жестким, противным на вкус, но почти сразу по телу разлилась волна густого, животного тепла. Я разжала челюсти Казимиру и затолкала маленький кусочек ему за щеку. Он не сопротивлялся, лишь горло его сглотнуло рефлекторно.

Собрав последние силы, я снова взвалила его на себя и поплелась за удаляющейся фигурой Старика Льда. Он вел нас по совершенно нечитаемому лабиринту ледяных торосов и скальных обнажений. Ветер стих, уступив место густому, молчаливому снегопаду, что скрывал наши следы уже через несколько шагов. Я чувствовала, как сало работает внутри, давая силы двигаться, но сознание затуманивалось, переходя в полубредовое состояние, где реальность смешивалась с болью и усталостью.

Мы шли, может, час, может, вечность. Наконец, Старик остановился у нагромождения черных, обледеневших валунов. Он нашел почти невидимую щель между ними и скользнул внутрь. Я, стиснув зубы, протиснулась за ним, таща Казимира.

Внутри оказалась небольшая пещера. Но не ледяная. Каменная. Стены были из темного, пористого камня, и от них веяло не холодом, а… нейтральным, сухим теплом, как от печки, что давно потухла, но еще не остыла. Воздух был несвежим, но на удивление терпимым. В центре лежала груда сухих, серых лишайников и какой-то трухи — старая, давно оставленная лежанка.

— Здесь, — указал Старик посохом. — Геотермальный источник. Остывший. Но память о тепле осталась. Его… не почует. Отдохнете. — Он повернулся, чтобы уйти.

— Подожди! — крикнула я ему вслед. — Что нам делать дальше? Куда идти?

Он остановился в проеме, его силуэт вырисовывался на фоне белой пелены снега.

—Ваша история… не закончена. — Его голос донесся, приглушенный. — Вы разбудили Гнев. Нарушили Равновесие. Лед будет помнить. И тот, кто в нем спит… будет искать новых путей. Или… новых слуг. — Он сделал паузу. — Ищите тех, кто помнит старое. Кто боится нового порядка. Осколки разбитого зеркала можно собрать. Но для этого нужны руки. Много рук. — И он исчез, растворившись в снежной дымке, как будто его и не было.

Тишина пещеры, густая и глубокая, обрушилась на меня. Я осторожно опустила Казимира на мягкую труху лежанки и рухнула рядом, не в силах держаться больше ни секунды.

Следующие несколько часов (или суток? время потеряло смысл) прошли в полудреме, прерываемой приступами паники и необходимостью ухаживать за Казимиром. Он то впадал в глубокий, похожий на смерть, сон, то метался в бреду, и тогда по нашей связи проносились обрывки кошмаров — ледяные глаза К'тулла, ослепительная вспышка Сердца, чувство пустоты и потери. Я поила его растопленным снегом, жевала для него тухлое сало и втирала ему в кожу, стараясь сохранить хоть каплю тепла. Его раны, особенно ожоги от энергии Сердца, заживали с чудовищной, вампирской медлительностью, будто сама плоть была отравлена и обесточена.