За гранью Добра и Нечисти

Глава 21

Тихие дни в логове

После оглушительного грохота взрывов и адреналинового угара ночной вылазки в Архиве воцарилась странная, неестественная тишина, которая длилась несколько дней. Она была густой, тягучей, наполненной ожиданием и недоверием. Казалось, сам воздух в этом подземном хранилище знаний затаил дыхание, прислушиваясь к тому, что творится наверху, за толщей камня и ржавого металла. Мы все существовали в состоянии напряженного ожидания, словно после мощного удара грома все замерли в ожидании следующей вспышки молнии, которая неизбежно должна была последовать.

Эти дни затишья не были праздными. Они были наполнены работой, подготовкой и тягучим, изматывающим нервным напряжением. Осознание того, что мы нанесли «Затмению» чувствительный удар, не приносило радости — вместо этого мы ждали ответа, и каждый скрип наверху, каждый отдаленный звук, долетавший сквозь вентиляционные решетки, заставлял нас вздрагивать и хвататься за оружие.

Я, лишенная какого-либо дара или сверхъестественного чутья, ощущала это ожидание особенно остро. Мои обычные человеческие чувства были слепы и глухи к тонким изменениям в мире, и потому вся моя связь с происходящим, все мое понимание невидимой угрозы проходило через Казимира. Это было странное и двойственное ощущение — быть привязанной к нему невидимой нитью, чувствовать эхо его восприятия. Я не видела ауры магии, как Айрин, и не слышала шепота духов, но через него я ощущала тяжелую, давящую пелену тревоги, что окутала Пограничье. Это было похоже на постоянный низкочастотный гул, на вибрацию, исходящую не от чего-то конкретного, а от всего мира сразу, — гул надвигающейся бури.

Казимир почти не отдыхал в эти дни. Он стал нашим центром, нашим нервным узлом. Сидя в своем кресле с закрытыми глазами, он казался погруженным в сон, но я знала, что его сознание бодрствует и активно работает. Он раскинул невидимую сеть своего внимания, прислушиваясь к городу, к его подземным течениям, к шепоту крови и страха. И я, будучи с ним связанной, улавливала отголоски этого.

Иногда это были внезапные всплески чужой паники, доносившиеся словно из-за толстого стекла, — вероятно, кто-то наверху сталкивался с патрулем «серых плащей». Иногда — холодная, безжизненная волна, исходящая от чего-то нечеловеческого, что бродило по руинам, что заставляло меня непроизвольно содрогаться. Это ощущение я научилась идентифицировать как присутствие Гнили или иной нечисти, которую Казимир своим внутренним взором видел с пугающей четкостью. Для меня же это были лишь смутные, неприятные ощущения, словно мимо прошел кто-то очень больной и опасный. Но именно через него я понимала, что опасность не дремлет, что она рядом, что она ищет лазейку, чтобы просочиться в наше временное убежище.

Большую часть времени я проводила рядом с ним, занимаясь тем, что умела делать лучше всего, — готовилась к бою. Я разбирала и чистила свое оружие, проверяла каждый патрон, точила клинки до бритвенной остроты. Эта монотонная, почти медитативная работа помогала успокоить нервы и давала иллюзию контроля над ситуацией. Я чувствовала себя немного винтиком в огромном механизме, но винтиком необходимым. Если другие были глазами, ушами и мозгом нашего сопротивления, то я была его крепким кулаком, его острым лезвием.

В один из таких дней ко мне подошел Сэм. Он выглядел немного лучше, цвет лица вернулся к норме, а в глазах снова появился знакомый огонек сарказма, хотя и приглушенный пережитым ужасом.

— Скучаешь по нормальной жизни, охотница? — спросил он, прислоняясь к стеллажу и наблюдая, как я провожу камнем по лезвию своего длинного ножа.

Я на мгновение остановилась, задумавшись. Нормальная жизнь? Что это вообще такое для меня? Охота на вылазившую из-за Края нечисть? Одиночество в своей маленькой квартирке над таверной? Это уже казалось такой же далекой и несбыточной сказкой, как и мир без «Затмения» и Ордена.

— Здесь тоже есть своя нормальность, — наконец ответила я, снова возобновляя движение камнем. — Просто другого рода. Более честная, может быть.

Сэм хмыкнул.

— Честная? Нас как крыс травят, а ты про честность.

— Они не скрывают, кто они и чего хотят, — пожала я плечами. — А мы не скрываем, что сопротивляемся. Это и есть честность. В старой «нормальной» жизни все было опутано паутиной лжи и полуправды. Здесь все проще: выживешь или нет.

— Философски, — проворчал Сэм, но спорить не стал. — Ладно, твоя правда. Слышал, Кровопийца наш что-то задумал опять. Опять будем шуметь?

— Рано или поздно — да, — кивнула я. — Пока он слушает. Ищет слабые места в их броне.

— Надеюсь, на этот раз обойдется без меня в роли приманки, — Сэм потер запястье, на котором еще виднелись красные следы от наручников. — Однажды уже попробовал, впечатлений хватит на всю оставшуюся жизнь. Которая, впрочем, может оказаться не такой уж и длинной.

Он ушел, оставив меня наедине с моими мыслями и острым лезвием. Его слова лишь подтвердили мои собственные ощущения. Затишье было временным. Казимир что-то замышлял, я чувствовала это по едва уловимым изменениям в его настроении, по тому, как временами его концентрация обретала новую, более жесткую направленность. Он что-то выслеживал, что-то вынюхивал в тех потоках информации, что текли к нему через его сверхъестественную связь с миром.

Борис тем временем практически не вылезал из глубин Архива. Он появлялся редко, всегда с охапкой потрепанных фолиантов или свитков, его лицо было мрачным и сосредоточенным. Он что-то искал, что-то очень конкретное, и, судя по его выражению лица, это что-то его тревожило.

Как-то раз я решилась его спросить, чем он занят. Старый архивариус остановил на мне свой тяжелый, ничего не выражающий взгляд и после паузы пробурчал:

— Ищу ключ. Чтобы запереть дверь, которую они пытаются открыть. Все остальное — суета. Шум и ярость.

— Какую дверь? — не поняла я.

— Ту, за которой спит нечто, по сравнению с чем К'тулл — дитя малое и безобидное, — его голос стал еще более глухим и зловещим. — Они думают, что контролируют силу Гор'галота. Они ошибаются. Они всего лишь откапывают конец своей веревки. Я ищу способ перерезать эту веревку, пока она не затянулась нам всем на шее.