За гранью света

Глава 11

В лагере левантийцев, хаотично раскинувшемся среди скалистых холмов, царила атмосфера гнетущего ожидания, пропитанная тревогой и первобытным страхом. Заходящее солнце, подобное раскаленному добела клинку, пронзало багровеющее небо, окрашивая его в тревожные оттенки фиолетового и алого. Длинные и зловещие тени, словно призрачные щупальца, ползли по земле, искажая очертания предметов, деревьев и палаток, усиливая ощущение нереальности и надвигающейся беды.

Вокруг костров, потрескивавших и выбрасывающих в сумеречное небо клубы едкого дыма, суетились солдаты, чьи лица, освещенные пляшущими языками пламени, казались напряженными, хмурыми и искаженными тревогой. Звуки лязгающего металла, приглушенные разговоры, топот ног и ржание лошадей — все это сливалось в тревожную какофонию, предвещающую недоброе.

Внутри командной палатки, освещенной тусклым и мерцающим светом масляной лампы, воздух был густым и тяжелым от напряжения, словно перед надвигающейся грозой. Друзья Теодора, молодые аристократы, избалованные роскошью и комфортом и привыкшие к шелку и бархату, нервно переминались с ноги на ногу, словно дикие звери в тесной клетке. Их лица, обычно беззаботные и самоуверенные, полные высокомерия, теперь выражали страх, растерянность и смятение. Они понимали, что самовольное участие в этой опасной авантюре, затеянной Теодором, может иметь для них самые серьезные и непредсказуемые последствия. Гнев могущественных родителей, высокопоставленных вельмож империи, был нешуточным и мог обрушиться на них всей своей сокрушительной силой, разрушая их жизни, карьеры и будущее. Каждый из них представлял себе грозные и искаженные гневом лица отцов, слышал их ледяные и презрительные голоса, произносящие слова осуждения и сурового наказания. По палатке пробегал шепот, тихий, как шелест осенних листьев, но полный тревоги, раскаяния и сожаления.

Теодор, склонившись над картой, расстеленной на грубом деревянном столе, хмурил брови, его лицо было сосредоточенным и напряженным. Его пальцы, длинные и изящные, словно у талантливого музыканта, скользили по извилистым линиям дорог и троп, по горным хребтам и долинам, по лесам и рекам, словно выискивая зацепку. После нападения на лес Фейри магический след Адальберта оборвался и исчез, словно дым в ветреный день. Теодор чувствовал, как сжимается сердце от бессилия, гнева и разочарования. Он понимал, что время уходит безвозвратно, а шансы найти беглеца тают с каждым часом, словно снег под лучами палящего солнца.

Рядом с ним, небрежно откинувшись на спинку стула, сидел Равен Блэквуд. Его лицо, спокойное и непроницаемое, словно маска, выражало легкую и ироничную усмешку. Он наблюдал за Теодором с холодным любопытством, как будто смотрел захватывающий спектакль, разворачивающийся прямо перед его глазами. Беззаботность Равена и его полное спокойствие резко контрастировали с напряжением, царившим в палатке, и тревогой, которая висела в воздухе, густая и удушливая. Теодор невольно позавидовал его независимости и свободе от каких-либо обязательств. Равен, сын могущественной графини Блэквуд, не был обременен той тяжестью ответственности и ожиданиями, которые давили на Теодора, словно каменная плита. Слухи и пересуды, всегда сопровождавшие семью Блэквуд и их темную репутацию, не трогали Равена. Он был выше этого, и его положение было непоколебимо, словно неприступная скала.

Внезапно полог палатки распахнулся, и внутрь, словно стремительный вихрь, вошел Нокс Вальтер. Высокий, статный и с гордой осанкой, он излучал уверенность, власть и непоколебимую силу. Сын адмирала Вальтера, прославленного героя войны, он пользовался в Академии почти таким же авторитетом, как и сам Теодор.

Присутствие Нокса мгновенно изменило атмосферу в палатке. Воздух стал еще гуще и тяжелее, а напряжение достигло предела, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Все знали о давнем соперничестве между Теодором и Ноксом и о тлеющем конфликте между их влиятельными семьями.

Нокс остановился посреди палатки, его взгляд, острый и проницательный, скользнул по лицам присутствующих, словно сканируя их мысли и чувства. Его голос, обычно ровный и вежливый, сейчас звучал твердо и решительно, без тени сомнения.

— Теодор, — начал он, обращаясь непосредственно к своему сопернику, — мы приняли решение. Мы уходим.

Теодор резко поднял голову, его взгляд, холодный и пронизывающий, как лезвие кинжала, остановился на каждом из присутствующих. Друзья, до этого молчавшие, опустили глаза, не смея встретиться с его взглядом. Предательство висело в воздухе, тяжелое, как свинец, и неизбежное, как восход солнца. Теодор сразу понял, что за этим стоит Нокс. Его аналитический ум, хладнокровие и способность манипулировать людьми, играя на их слабостях, были хорошо известны. В голове Теодора промелькнула мысль: "Это его рук дело. Он убедил их бросить меня, предать меня". В глубине души он чувствовал не только гнев, но и острую, жгучую боль от предательства тех, кого он считал если не своими друзьями, то своими верными соратниками.

— Это ты их подговорил? — спросил Теодор, с трудом сдерживая клокочущий внутри гнев. Его голос, низкий и напряженный, вибрировал от едва сдерживаемой ярости, словно натянутая струна, готовая оборваться.

Нокс отрицательно покачал головой, и на его лице, спокойном и холодном, как мраморная статуя, не дрогнул ни один мускул.

— Нет, Теодор, — ответил он спокойно и уверенно, глядя прямо в глаза своему сопернику. — Это изначально было безрассудством и детской игрой. Мы не знаем, где находится Истинный. Кольцо у нас, но магический след потерян и растворился в воздухе. Нам нужно вернуться в столицу, ведь со следующей недели мы начинаем стажировку во дворце и должны стать настоящими воинами. А твои семейные проблемы и личные амбиции — это исключительно твои проблемы. — В его голосе слышалась не только непоколебимая уверенность в своей правоте, но и едва уловимое презрение и оттенок высокомерия.

Теодор вскочил на ноги, его лицо побагровело, как спелый помидор, а кулаки сжались до хруста костей.

— Предательство! — выкрикнул он, его голос, полный отчаяния, гнева и боли, эхом разнесся по палатке, отразившись от ее полотняных стен. — Вы все меня предали! Вы бросили меня!

Нокс, Каспар и Эмиль, избегая взгляда Теодора, словно боясь обжечься, молча, один за другим, вышли из палатки, словно тени, растворяющиеся в надвигающихся сумерках. Они чувствовали себя неловко и им было стыдно, но решение было принято, и пути назад уже не было. Мосты были сожжены.

Остался только Равен. Он медленно подошел к Теодору, и на его лице читалось сочувствие и понимание.

— Тео, все устали и измотаны, — тихо произнес он, мягко положив руку на плечо своему другу. — Думаю, нам всем нужно время, чтобы прийти в себя. Может, стоит вернуться? Отдохнуть и собраться с силами. Потом, с официальным разрешением, с опытными солдатами и с продуманным планом, мы сможем возобновить поиски. — В его голосе звучала искренняя забота и участие.

— Нужно искать сейчас! — резко отрезал Теодор, не слушая его и не желая слышать доводы разума. Его глаза горели фанатичным блеском, словно он был одержим навязчивой идеей.

— Солдаты выдохлись, — спокойно возразил Равен, пытаясь достучаться до его разума. — Им нужен отдых и время на восстановление. Ты же капитан, и ты должен заботиться о своих людях и о тех, кто тебе подчиняется.

Гнев Теодора, подобный пробудившемуся вулкану, готов был извергнуться и обрушиться на Равена всей своей разрушительной силой.

— Откуда тебе знать, как ведут себя капитаны?! — закричал он, теряя контроль над собой и своими эмоциями. — Ты же вырос без отца! — Эти слова, жестокие и несправедливые, словно отравленный кинжал, вонзились прямо в сердце Равена.

Его лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию. Он покачал головой и, ничего не сказав, развернулся и вышел из палатки, его движения были резкими и порывистыми. Внутри него все кипело от обиды и боли, но он не хотел показывать свою слабость Теодору и давать ему повода для торжества.

Теодор остался один, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием масляной лампы, отбрасывающей причудливые тени на стены палатки. Он снова склонился над картой, его взгляд блуждал по извилистым линиям дорог и тропинок, словно ища выход из тупика, в который он сам себя загнал. "Если бы его поймали на границе, то об этом уже все знали бы," — размышлял он, анализируя сложившуюся ситуацию. — "Значит, он еще не пересек ее."

Вдруг его взгляд остановился на одной точке на карте — слабо охраняемой границе столицы, Реке Забвения, окутанной древними легендами и тайнами. "Мост Забвения..." — прошептал он, его глаза сузились, и в них зажегся огонек надежды. — "Вот он, единственный путь." В его голове начал созревать дерзкий и опасный план. Он должен был рискнуть и пройти по мосту, который, согласно древним легендам, был пропитан магией забвения, стирающей память и разум.