За гранью света

Глава 13

Последний аккорд укулеле, подобно эху древних легенд, медленно растворился в тишине пещеры, оставляя после себя лишь потрескивание костра да едва уловимую, щемящую грусть, словно тоску по утраченному раю. Пламя, словно живое существо, танцевало на стенах пещеры, раскрашивая их причудливыми, движущимися тенями, которые играли в такт с воображением, рождая фантастические образы, словно картины из другого мира. Запах дыма, смешанный с ароматом сырой земли и диких трав, создавал неповторимую атмосферу уюта, тайны и загадки, будто они попали в древнюю сказку, где реальность переплетается с вымыслом, где всё возможно, где чудеса становятся обыденностью.

Лириэль, чьи глаза обычно искрились весельем и радостью, сейчас были полны слёз, которые блестели на её щеках, как драгоценные камни, отражая отблески пламени.

– Какая грустная песня… – прошептала она, её голос дрожал от переполнявших её эмоций, будто она боялась нарушить хрупкую тишину, разрушить волшебство момента, словно это было хрупкое стекло. – Люди действительно бывают ужасно жестоки к природе, к беззащитным созданиям, которые не могут за себя постоять. Мне так жаль этих животных…

Адальберт, погружённый в свои мысли, задумчивый и молчаливый, смотрел на свою похлёбку, которую им предложил хозяин пещеры, словно пытаясь разгадать её состав. Мутно-зелёная жижа, плавающая в глиняной миске, больше напоминала болотную тину, чем съедобное блюдо, но он старался не подавать виду, не хотел обидеть гостеприимного барда, приютившего их в своей пещере. Он сделал неохотный глоток, морщась от странного, непривычного привкуса, словно пробуя что-то совершенно незнакомое.

– Ммм… – пробормотал он, стараясь быть вежливым и скрыть своё отвращение, – Уникальный вкус. Необычный, запоминающийся, словно я никогда ничего подобного не пробовал.

Эйден, с привычным ему скептицизмом, фыркнул, выражая своё недовольство и неприязнь к сентиментальности сестры.

– Сентиментальность – это, конечно, хорошо, Лириэль, – сказал он, – но реальность, увы, такова, что выживание диктует свои, жестокие правила, и не оставляет места для сантиментов. Животные – это еда, ресурсы, ничего личного. Просто способ выжить в этом суровом мире, где каждый сам за себя.

Лириэль бросила на него гневный, укоризненный взгляд, словно поражённая его бесчувственностью.

– Ты не понимаешь! – воскликнула она, возмущённая его цинизмом и равнодушием. – Мы должны жить в гармонии с природой, а не уничтожать её, не грабить её богатства, словно мы имеем на это право! Мы – часть этой природы, а не её хозяева, и должны относиться к ней с уважением!

– Гармония – это прекрасно, – парировал Эйден, не желая уступать, – но когда у тебя урчит в животе, когда ты чувствуешь голод, ты думаешь не о гармонии, а о еде, о том, как выжить, как утолить этот мучительный голод, терзающий тебя изнутри.

– Но есть же другие способы добыть пищу! – настаивала Лириэль, не сдавая своих позиций, полная решимости доказать свою правоту. – Мы можем выращивать растения, мы можем охотиться только на тех животных, которых нам действительно нужно для выживания, а не убивать всех без разбора, ради забавы или наживы!

– А кто будет решать, каких животных нам нужно для выживания, а каких нет? – с вызовом спросил Эйден, словно подталкивая её к краю пропасти. – Ты? Ты возьмёшь на себя эту ответственность, решив, кому жить, а кому умереть?

– Нет, – ответила Лириэль, – не я одна. Люди. Все вместе. Мы должны найти баланс, равновесие между нашими потребностями и сохранением природы, чтобы будущие поколения тоже могли наслаждаться её красотами.

– Баланс – это утопия, – отрезал Эйден, – несбыточная мечта, красивая сказка, не имеющая ничего общего с реальностью. В этом мире, в этом жестоком мире, всегда будет борьба за выживание, и выживает сильнейший, приспосабливаясь к изменяющимся условиям.

Их спор разгорался, как костёр, подброшенный сухими дровами, становился всё более жарким и эмоциональным, словно буря, готовая разразиться. Лириэль, защищая права животных и природу, говорила о равновесии, о гармонии, о необходимости бережного отношения к окружающему миру, словно это было её призванием. Эйден же, циничный и прагматичный, возражал, что человек – это высшее существо, венец творения, и он имеет право пользоваться всеми доступными ресурсами, чтобы выжить, чтобы добиться своего, чтобы процветать. Спор их был живым, эмоциональным, наполненным взаимными колкостями, ироничными замечаниями, но в нём чувствовалась и любовь, и забота друг о друге, и уважение к чужому мнению, несмотря на все разногласия.

Бард, наблюдавший за их спором с тихой улыбкой, словно мудрый старец, прервал их перепалку своим спокойным, мудрым голосом, словно успокаивая бушующее море.

– Вы оба правы, – сказал он, – в каждом из ваших слов есть доля истины, и не стоит отрицать ни одну из них. Но сейчас не время для споров, для философских дискуссий, когда на кону стоят ваши жизни. Куда вы направляетесь? Какова ваша цель, что привело вас в эти края?

– В деревню, – ответил Эйден, – в ближайшую деревню, чтобы пополнить запасы и отдохнуть, набраться сил для дальнейшего пути.

Бард кивнул, и его лицо, прежде добродушное и приветливое, стало серьёзным и озабоченным, словно тень пробежала по нему, предвещая беду.

– Это та самая деревня из моей песни, – тихо произнёс он, его голос был низким и хриплым, словно он говорил о чём-то запретном и опасном, о чём лучше было бы молчать. – Там… могут быть опасности, и не только от песчаных червей, с которыми вы уже столкнулись. Гораздо более серьёзные, более зловещие, чем вы можете себе представить.

Лириэль посмотрела на Эйдена с беспокойством и тревогой, словно предчувствуя беду. Её глаза, прежде сияющие любопытством и жаждой приключений, теперь были полны страха и сомнения, словно в них отражалось надвигающееся ненастье.

– Может, не стоит туда идти? – предложила она, её голос дрожал от волнения, словно осенний лист на ветру. – Может, лучше поискать другое место, более безопасное, где нас не подстерегают опасности?

Эйден, как всегда уверенный в себе и решительный, отмахнулся от её слов, словно от назойливой мухи, не желая слушать её опасения.

– До следующей деревни не меньше восьми миль, – сказал он, – а запасов у нас осталось на три дня, от силы, и мы не можем позволить себе тратить время на поиски другого места. Я не верю во всякие предсказания, пророчества и сказки, это всё выдумки для впечатлительных дураков. Мы выживем, как всегда, мы всегда выживаем, несмотря ни на что.

Лириэль гневно посмотрела на брата, её взгляд был полон упрёка и разочарования, словно она потеряла веру в его рассудительность.

– Не проси моей помощи, когда на тебя в следующий раз нападёт какое-нибудь чудовище, или… духи, призраки, – прошипела она, – не рассчитывай на меня, я не собираюсь рисковать своей жизнью ради твоей глупой самоуверенности!

Эйден, не обращая внимания на её слова, повернулся к Адальберту, ища поддержки и подтверждения своей правоты.

– А ты что думаешь, Адальберт? – спросил он. – Стоит идти в эту деревню или нет, ты доверяешь этим сказкам?

Адальберт пожал плечами, выражая своё безразличие и апатию, словно он устал от всего происходящего.

– Мне без разницы, – ответил он. – Куда вы, туда и я, я не собираюсь оставаться один в этом проклятом месте. Нас всегда преследуют странности, куда бы мы ни пошли, так что нет смысла сопротивляться судьбе.

Эйден, удовлетворённо улыбнувшись, довольный тем, что Адальберт его поддержал, повернулся к сестре, словно одержал победу.

– Двое против одного, – торжествующе произнёс он. – Решено, идём в деревню, и нечего тут больше обсуждать.

Его голос звучал торжествующе и уверенно, словно он только что выиграл какую-то важную битву, одержал победу над самим собой, доказав свою правоту.

*****

Деревня Призрачных Вод встретила их не звуками, а тишиной, давящей, угнетающей и тяжёлой, как могильная плита, словно она поглощала все звуки, не давая им вырваться наружу. Скрип ветра, проносящегося по пустынным и заброшенным улицам, казался предсмертным стоном, а приглушённые вздохи, доносящиеся из полуразрушенных и покосившихся хижин, – мольбами о пощаде и о помощи, оставшимися без ответа. Воздух, тяжёлый и влажный, словно пропитан слезами, горем и отчаянием, давил на грудь, затрудняя дыхание и не давая дышать полной грудью, словно они попали в ловушку. Запах сырости, гниющих листьев и чего-то ещё, неопределимого, но безусловно отвратительного и тошнотворного, щекотал ноздри, вызывая приступы тошноты и желание поскорее покинуть это место.

Дома, покосившиеся и полуразрушенные, выглядели как живые существа, съёжившиеся под бременем времени, несчастий и горя, словно они пережили страшную трагедию. Потемневшее от времени и от непогоды дерево, из которого они были построены, покрыто трещинами и гнилью, словно морщинами на лице старика, изборождённое глубокими шрамами, свидетельствующими о пережитых страданиях. Провалившиеся крыши зияли дырами, словно пустыми глазницами, смотрящими в небо с укором, а заколоченные окна, как будто закрытые глаза, смотрели в мир с безнадежностью и тоской, словно они потеряли всякую надежду на спасение.

Люди, медленно, как призраки, передвигающиеся по улицам, больше напоминали привидения, чем живых существ, словно они были лишь тенями самих себя. Их бледные и безжизненные лица, лишённые всяких эмоций, словно маски, скрывающие глубокую и невыносимую боль, их пустые и потухшие глаза, не видящие ничего, кроме собственного горя, их движения механические и замедленные, лишённые всякой цели и всякого смысла, словно они были марионетками. Они бродили, как марионетки, лишённые воли и души, обречённые на вечное скитание в этом проклятом и забытом богом месте.

Лириэль, окинув деревню беглым взглядом, мгновенно погрузилась в её гнетущую атмосферу отчаяния и безнадежности, словно её накрыла волна печали. Сердце её сжалось от сочувствия к этим людям, к их несчастьям, словно она чувствовала их боль, как свою собственную. Она видела их страдания, их безмолвное горе, их бессилие перед лицом неизвестной, зловещей силы, словно они были пленниками проклятия. Ей отчаянно хотелось помочь, облегчить их страдания, но она не знала как, словно она была связана по рукам и ногам. Слёзы подступали к горлу, и она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться прямо на улице, не выдать своих эмоций, не показать свою слабость.

– Бедные люди… – прошептала она, её голос дрожал от волнения и сострадания, словно она говорила молитву.

Эйден, напротив, оставался невозмутимым и хладнокровным, словно у него не было сердца. Он был полностью сосредоточен на своей задаче – пополнении провианта, не обращая внимания на окружающую его печаль. Он деловито торговался с торговцем, выбирая самый сочный кусок мяса детёныша лося-льва, тщательно осматривая его со всех сторон, словно он был экспертом в этом деле.

– Эта часть должна быть самой вкусной, – пробормотал он, прощупывая мясо пальцами, оценивая его качество и жирность. – Больше жира, больше энергии, нам нужно восстановить силы после всех этих приключений.

Его лицо выражало только практический интерес и холодный расчёт, без капли сочувствия к угнетённой атмосфере деревни и к страданиям её жителей, словно он был роботом, запрограммированным на выполнение задачи.

– Эйден, – тихо произнесла Лириэль, – может, мы всё-таки сможем помочь этим людям? Хоть чем-то, хоть немного облегчить их страдания?

– Не глупи, Лириэль, – резко ответил Эйден, – мы сами еле выживаем, если ты вдруг забыла! За нами охотится отряд Левантийцев, и мы должны быть осторожны! У нас своих проблем хватает, чтобы ещё и чужими заниматься.

– Но мы можем помочь хотя бы некоторым! – настаивала Лириэль, её голос был полон мольбы и надежды. – Хоть немного облегчить их страдания, это же не так сложно!

– Мы поможем им, если сами выживем, – отрезал Эйден, – а для этого нам нужно думать о себе и о своей безопасности, и не рисковать понапрасну.

Адальберт, осторожно озирающийся вокруг, чувствовал себя не в своей тарелке, словно он был чужим на этом празднике жизни. Даже после трёх месяцев жизни в этом странном и непонятном мире, он всё ещё не привык к его особенной атмосфере, к его опасностям и к его тайнам, словно он жил в другом измерении. Однако к еде он привык замечательно, с аппетитом уплетая всё, что ему предлагали, словно он был ненасытным. После того как он узнал, что тот кусок мяса, который ему дала Лириэль в первый же день, был мясом утко-медведя, его чуть не вывернуло наизнанку, словно он отравился. Сейчас же он ел с удовольствием, уже почти не вспоминая о том неприятном случае, словно это было в прошлой жизни. Видя, как Лириэль страдает от сочувствия к жителям деревни, он понимал, как трудно бывает быть восприимчивым к чужим страданиям, даже когда понимаешь, что тебя это напрямую не касается, словно это было проклятием. Лириэль с трудом сдерживала слезы, которые готовы были хлынуть из её глаз, словно прорвало плотину.

– Эйден, – обратился к нему Адальберт, – может, мы хотя бы спросим, что с ними случилось? Что привело их к такому состоянию, может, мы сможем им помочь?

– Зачем? – раздражённо спросил Эйден. – Это не наше дело, и нам не стоит вмешиваться в чужие проблемы, это может быть опасно.

– Может, мы всё-таки сможем чем-то помочь, – настаивал Адальберт. – Хотя бы советом, поддержкой, это же ничего не стоит.

– Мы не можем помочь всем, – твёрдо заявил Эйден. – Мы должны думать о себе и о своём выживании, это самое главное.

Эйден, наконец, купив все необходимые припасы, резко оборвал торговца, не желая больше тратить время на разговоры, словно он боялся заразиться их печалью.

– Пошли, – сказал он, – в лес, там устроим привал и переночуем, подальше от этого проклятого места.

Он не обращал внимания на то, что остальные члены группы всё ещё находились под влиянием печальной и угнетающей атмосферы деревни, словно он был бесчувственным. Они молча покинули деревню, оставляя за собой давящую тишину и бледные, безжизненные лица её обитателей, словно они были призраками. В лучах заходящего солнца их фигуры казались тёмными силуэтами, теряющимися в серой и безликой массе домов, словно они растворялись в этом мрачном пейзаже.

Лес, раскинувшийся недалеко от деревни Призрачных Вод, казался убежищем и тихой гаванью, словно он предлагал им защиту от внешнего мира. Высокие деревья, как могучие стражи, окружали их со всех сторон, образуя естественную стену, защищающую от угнетающей атмосферы покинутого селения, словно они были их союзниками. Но даже здесь, под покровом густых и тёмных крон, Лириэль не могла обрести покой, словно её преследовало проклятие. Тень отчаяния, окутавшая деревню, как призрачный туман, тянулась и сюда, проникая в самые потаённые уголки души, словно она была частью её самой.