За гранью света

Глава 25

Вечера в подвале амбара, ставшем их временным убежищем, окутывали Адальберта, Лириэль и Эйдена теплом и покоем. Здесь, вдали от помпезности и лжи поместья, они могли сбросить маски, расслабиться и просто быть собой. Это место стало их тихой гаванью посреди бушующей стихии событий, их маленьким островком нормальности в этом чужом и враждебном мире. Они были семьей, связанной не кровными узами, а чем-то гораздо более глубоким – общей целью, взаимным уважением и непоколебимой дружбой.

Воздух в подвале был пропитан ароматом сырой земли, старого дерева и еще чего-то неуловимого, но такого родного и уютного, напоминающего о беззаботных детских играх в заброшенных сараях, о долгих летних днях, проведенных в тенистых лесах. Тусклый свет масляной лампы, подвешенной к одной из массивных потолочных балок, отбрасывал на стены причудливые тени, которые, казалось, оживали, превращаясь в фантастические фигуры и рассказывая безмолвные истории.

Они сидели на грубо сколоченных деревянных ящиках, служивших им и столом, и стульями, и делили скромный ужин – ломтики свежего хлеба, кусочки сыра, принесенные Эриком. Ели не спеша, погруженные в свои мысли, словно путешествуя по лабиринтам воспоминаний. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лампы и тихим шелестом соломы, казалась почти осязаемой, обволакивающей их мягким, теплым коконом.

Нарушил молчание Эйден, развалившись на охапке душистого сена. Его брови были нахмурены, а в голосе сквозило привычное раздражение.

— Поверить не могу, что этот наместник заявился сюда, — проворчал он, с яростью вгрызаясь в кусок черствого хлеба, словно вымещая на нем всю свою злость. — Как будто нам мало проблем с его сыном!

Лириэль закатила глаза, уголки ее губ дрогнули в легкой, добродушной усмешке. Она, казалось, уже привыкла к постоянному ворчанию брата и воспринимала его как неотъемлемую часть их общения.

— А я не могу поверить, что ты все еще ворчишь, — ответила она с легкой иронией, ее голос был мягким и успокаивающим, словно шелест листьев на ветру.

Эйден фыркнул, бросая на сестру быстрый, но не злой взгляд.

— И это вся твоя благодарность за то, что я привел вас к Эрику? — спросил он с наигранной обидой, словно ожидая заслуженной похвалы. — Не будь меня, вы бы до сих пор блуждали по лесу, как заблудившиеся овцы.

Адальберт, услышав это, удивленно поднял брови, его глаза заблестели весельем.

— Ты привел нас к Эрику? — переспросил он с неподдельным удивлением. — А я-то думал, мы случайно на него наткнулись.

Этот вопрос стал последней каплей. Лириэль не смогла сдержать смех, ее плечи затряслись, а из глаз брызнули слезы.

— С чего ты взял, что ты нас вел? — спросила она, едва переводя дыхание между приступами смеха. — Ты самопровозгласил себя лидером?

— Потому что я старший, — с важным видом заявил Эйден, словно это был неоспоримый аргумент, закрывающий любые дальнейшие дискуссии. — А значит, я главный.

— О да, великий вождь, — протянула Лириэль, ее голос был полон теплой иронии. — Привел нас прямо в… ловушку.

Адальберт присоединился к смеху Лириэль, и вскоре подвал наполнился веселыми звуками, которые, казалось, разгоняли мрак и наполняли небольшое пространство атмосферой тепла и единения.

— Эй, Адальберт же только что сказал, что мы на него наткнулись! — возразил Эйден, пытаясь восстановить попранную справедливость, но его голос уже не звучал так уверенно, как раньше.

— Ладно, ладно, — проворчал он наконец, поддавшись общему веселью. — Смейтесь, смейтесь. Но когда придет время действовать, вы будете умолять меня о помощи.

Смех постепенно стих, оставляя после себя приятную, уютную тишину. Адальберт, все еще улыбаясь, погрузился в свои мысли. Образ Бьянки, ее лучезарная улыбка и глубокие, загадочные глаза, всплыл в его памяти, словно яркая вспышка. Он поймал себя на мысли, что влюбился в нее с первого взгляда, покоренный ее красотой и добротой. Эта любовь была неожиданной и в то же время такой естественной, словно дыхание. Бьянка стала для него лучиком света в этом чужом, полном опасностей мире, маяком надежды в окружающей тьме. Он чувствовал, что ради нее готов на все.

Но рядом с этим светлым, новым чувством к Бьянке, в сердце Адальберта теплилась другая, не менее сильная привязанность – к Лириэль и Эйдену. Они стали для него настоящей семьей, той опорой и поддержкой, которой ему так не хватало в этом чужом, полном опасностей мире. С ними он мог быть самим собой, не прячась за маской безразличия, не боясь быть непонятым. Их шутки, иногда колкие, но всегда добрые, их поддразнивания, полные тепла и заботы, создавали вокруг них атмосферу уюта и безопасности, которой Адальберт так дорожил. В этом импровизированном семейном очаге, в подвале старого амбара, он чувствовал себя как дома.

Именно в такие моменты, когда вокруг царили тишина и покой, в его сердце с новой силой вспыхивала тоска по родному дому, по далекому острову, где его ждали мама и Ребекка. Он закрывал глаза и живо представлял себе уютный дом, наполненный ароматом свежеиспеченного хлеба и маминой любви. Видел теплую улыбку матери, слышал звонкий смех Ребекки, чувствовал легкое прикосновение морского бриза к своей коже. Эти образы, такие яркие и реальные, и в то же время такие далекие и недосягаемые, причиняли ему почти физическую боль, подобную незаживающей ране. Он чувствовал себя разрывающимся между двумя мирами, двумя семьями, двумя жизнями. И это раздвоение, это постоянное чувство потери, становилось все невыносимее с каждым днем.

Желание вернуться домой, на свой тихий, спокойный остров, с каждым днем росло и крепло, подобно неудержимому потоку. Адальберт беспокоился о матери, о Ребекке, о Велие. Он представлял, как они ждут его, как волнуются, не получая вестей. Эта тревога, подобно невидимому червю, точила его изнутри, лишая покоя и сна. Сердце сжималось от невыносимой тоски по знакомым звукам прибоя, по запаху водорослей и соли, по ласковому шепоту пальм. Он грезил о закатах, окрашивающих небо в немыслимые оттенки, о ночах, наполненных мерцанием звезд и пением цикад. Все это казалось ему сейчас нереальным, словно сон, который вот-вот развеется, оставив после себя лишь горькое разочарование.

Но вместе с тем он ощущал огромную ответственность за Лириэль и Эйдена, за друзей, которых обрел в этом чужом, полном опасностей мире. Он не мог просто взять и бросить их, зная, что им угрожает беда. Он должен был помочь им, защитить их. Это чувство долга, эта потребность защищать тех, кто ему дорог, была не менее сильна, чем тоска по дому.

Его мысли, подобно стремительному потоку, уносили его в прошлое, к моменту встречи с жителями деревни Шепчущих листьев. Он вспомнил их настороженные взгляды, недоверие, которое, к счастью, со временем сменилось дружелюбием и уважением. Вспомнил, как попал в плен к Теодору, мальчишки из деревни, рискуя собой, спасли его. Эта история, полная опасностей и приключений, казалась ему теперь нереальной, подобно яркому, но быстротечному сновидению.

Затем в его памяти всплыла встреча с королевой Фейри, дружба с Эразмом, его серьезный нрав и безграничная преданность. Он вспомнил жителей деревни, Зейна с его бесконечными, порой нелепыми историями, и остальных, каждого со своими особенностями, причудами и добрым сердцем. Невольная улыбка тронула его губы. Он понимал, что, вернувшись домой, будет скучать по этим людям, по этим приключениям, по этой странной, полной опасностей и неожиданностей жизни.

«Когда я вернусь домой… – подумал он, – … я точно буду скучать по всему этому безумию». Эта мысль развеяла мрачные тучи тревоги и одиночества. Он понял, что эта история, какой бы опасной и непредсказуемой она ни была, стала частью его жизни, частью его самого. И он никогда не забудет ее, как не забудет людей, которых встретил на своем пути.
*****
Тем временем Теодор не собирался сдаваться. Он жаждал поделиться своим открытием по поводу хищника с отцом и как можно скорее приступить к поискам Истинного с его благословения. Каждая секунда казалась ему упущенной возможностью. Он сгорал от нетерпения, и, едва оправившись от лихорадки, покинул свои покои, чтобы поговорить с отцом.

Когда он проходил мимо кабинета лорда Эрика, где сейчас находился наместник, он услышал приглушенные голоса. Они явно о чем-то спорили. Теодор, понимая, что отец не одобрит подслушивание, все же не смог удержаться. Любопытство, подобно магниту, притягивало его к двери.

В кабинете лорда Эрика царил полумрак, густой и тяжелый, словно предгрозовая туча. Плотные портьеры, словно театральный занавес, скрывали окна, не пропуская ни единого лучика света извне. Единственным источником освещения был камин, в котором потрескивали поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени, создавая атмосферу таинственности и тревоги. Эта игра света и тени, словно живой организм, пульсировала в такт напряженному разговору, подчеркивая каждый жест, каждое слово. На небольшом, изящно вырезанном столике стояли два хрустальных бокала, наполненных янтарной жидкостью – выдержанным виски, которым мужчины пытались скрасить напряженный вечер, создавая иллюзию старой дружбы, словно они случайно встретились после долгой разлуки, а не находились по разные стороны баррикад.

— Вспоминаю наши годы в академии, Фред, — произнес Эрик, его голос был низким и бархатистым, как выдержанное вино. — Как быстро летит время.

— Да, было время, — отозвался Драстен, его голос был ровным и холодным, как лед. — Помню, как вы с Гарольдом и наследным принцем Артуром не воспринимали меня всерьез. Не ожидали от меня ничего выдающегося.

— Ну что ты, Фред, — усмехнулся Эрик, — мы просто были молоды и глупы.

— Возможно, — парировал Драстен, — но сейчас ты живешь в провинции, как гость, не имея собственного поместья, а Гарольд и Артур мертвы. А я… я наместник. Ирония судьбы, не так ли?

— Тебе не надоело быть цепным псом тирана, Фред? — внезапно спросил Эрик, его голос стал жестче. — Я же свободен.

Драстен расхохотался, его смех был сухим и безжизненным.

— Свободен настолько, насколько может быть свободен человек, обвиненный в измене, — ответил он. — Тебе просто повезло, что новый император Август оказался достаточно милосердным и помиловал тебя, в отличие от твоих друзей.

— Ах да, милосердие, — прошептал Эрик, его голос был пропитан горечью. — Так почему же твой милосердный император не пощадил твою семью, Фред? Почему заставил тебя убить свою жену собственными руками?

В кабинете повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Тени, отбрасываемые пламенем, плясали на стенах, словно зловещие духи, нашептывая мрачные тайны. Теодор, стоявший за дверью, затаил дыхание, боясь пошевелиться, боясь пропустить хоть одно слово. Его сердце бешено колотилось в груди, словно пыталось вырваться на свободу. Он не мог поверить своим ушам. Мир, который он считал своим, рушился на глазах, как карточный домик. Слова Эрика, словно раскаленные камни, обжигали его душу, оставляя после себя глубокие, незаживающие раны. В его голове царил хаос, мысли метались, словно в клетке, не находя выхода.

Он всегда был уверен, что Кэли, его мачеха, сбежала с любовником, бросив его и отца. Их брак с лордом Драстеном казался ему холодным, формальным, лишенным любви и тепла. Кэли, девушка из обедневшей провинциальной семьи, часто тосковала по дому, по родным, по своей прошлой, беззаботной жизни. Теодор, несмотря на юный возраст, чувствовал ее печаль, понимал ее. Он видел, как она, потеряв родителей и возлюбленного, пыталась создать подобие семьи с ним и Драстеном, найти замену утраченной любви, обрести покой в новом доме. Но наместник, казалось, оставался равнодушным к ее стараниям, к ее тихой, ненавязчивой доброте. Поэтому в детстве Теодор испытывал к отцу неприязнь, считая его виновным в несчастье Кэли. Исчезновение мачехи оставило глубокую рану в его душе. Она предала их всех, предала его, предала Драстена, разрушив ту хрупкую иллюзию семьи, о ценности которой так много говорила. Так он думал до этого момента.

А теперь… Правда оказалась слишком жестокой, слишком непостижимой для его юного разума. Внутри него бушевал настоящий ураган эмоций – неверие, горечь, гнев, жалость к Кэли, негодование на отца. Он чувствовал себя обманутым, преданным не мачехой, а отцом, который скрывал от него ужасную правду все эти годы. Теодор не знал, как справиться с этим потоком чувств, как принять эту новую, чудовищную реальность. Мир, который он считал незыблемым, разрушился, оставив после себя лишь дымящиеся развалины и горький пепел обманутых надежд. Он стоял, опираясь на стену, чтобы не упасть, и пытался осмыслить услышанное, сложить разрозненные фрагменты в единую картину. В его голове пульсировал лишь один вопрос: «Почему?»

Смятение и противоречивые чувства, подобно рою разъяренных пчел, заполнили его сознание. Он брел по коридорам поместья, не разбирая дороги, словно лунатик, не видя ничего вокруг. Мир казался нереальным, размытым, словно он смотрел на него сквозь толщу воды. Внезапно земля ушла из-под ног, острая, жгучая боль пронзила его тело. Мир вокруг завертелся в бешеном водовороте, краски смешались, и он провалился в темноту, упав на пол без сознания. Лихорадка, подобно зверю, впилась в него когтями, отражая бурю, бушующую в его душе. Его тело, как и разум, не выдержало такого напряжения, такого сильного эмоционального потрясения. Темнота поглотила его целиком, даруя забвение.