За гранью света

Глава 26

Пронзительный вой колоколов, возвещающий об опасности, разорвал утреннюю тишину. Вибрация от топота сотен ног стражников, снующих по поместью, ощущалась даже в подземном штабе под амбаром. Адальберт, Лириэль и Эйден, разбуженные этим хаосом, выскочили наружу, в вихрь паники и страха. Толпы людей, подгоняемые леденящим душу ревом невидимого зверя, бежали к выходу. В воздухе висел смрад паленой шерсти и ужаса. Сквозь гомон и крики Адальберт различил голоса Эрика и Бьянки. В темном небе, подсвеченном факелами стражников, мелькала тень огромного животного – грифона. Его темный силуэт почти растворялся в ночной тьме, лишь изредка отблески огня выхватывали из мрака мощные перепончатые крылья и острые, как бритвы, когти.

Сердце Адальберта сжалось от тревоги. Среди мечущихся людей он увидел Бьянку. Она, не обращая внимания на императорскую стражу во главе с наместником Драстеном, бросилась к грифону. Не раздумывая, Адальберт кинулся за ней, оставив позади Лириэль, которая отчаянно звала его по имени. Эйден, схватив сестру за руку, потащил ее за собой, вместе с отступающей толпой. Он крепко держал Лириэль, одетую в простое платье лесного цвета, ее рыжие волосы, заплетенные в косу, развевались на ветру. Сам Эйден был облачен в кожаную куртку и штаны, его темные волосы были собраны в небрежный пучок. Он, как опытный сильван, вел сестру кратчайшим путем к укрытию.

Стражники, вооруженные копьями, под командованием наместника Драстена, высокого мужчины с жестким лицом и короткими седыми волосами, и капитана Вальтера, молодого воина со светлыми волосами и горящим взглядом, атаковали грифона. Одно из копий, казалось, достигло цели. Грифон взревел от боли и с крутым виражом скрылся в направлении леса, расположенного за поместьем. Бьянка, в длинном, темно-синем платье, не заметив Адальберта, побежала за ним.

Грифон, оставляя за собой кровавый след, рухнул на землю у небольшой речки. Бьянка, добежав до него, бросилась к раненому зверю, обнимая его и горько рыдая. Адальберт, наконец, добрался до поляны и замер, не понимая, что происходит. Мысли метались в его голове, как перепуганные птицы. Что здесь происходит? Почему Бьянка так отчаянно бежала за грифоном?

На его глазах начало разворачиваться невероятное превращение. Тело грифона стало меняться, темная шерсть исчезала, крылья складывались, а морда превращалась в человеческое лицо. Через несколько мгновений на земле лежал лорд Эдмунд, бледный и изможденный. Его одежда была разорвана, а тело покрывали ссадины и раны. Он слабо кашлял, с трудом цепляясь за жизнь.

Лорд Эдмунд, прерывисто дыша, заметил Адальберта, стоявшего позади Бьянки. Он слабо кашлянул и дрожащей рукой указал на юношу. Бьянка обернулась. В ее глазах, опухших от слез, читались боль, разочарование и вина. В этот момент Адальберта захлестнуло волной сочувствия и понимания. Все кусочки мозаики сложились в его голове. Он понял, что Бьянка не просто так рисковала жизнью, защищая грифона. Это был ее отец, за которого она боролась.

Адальберт поспешил к ним. Вместе с Бьянкой они перенесли лорда Эдмунда под раскидистое дерево. Адальберт быстро собрал сухие ветки и разжег небольшой костер, языки пламени которого плясали, отбрасывая причудливые тени на лица собравшихся. Лорд Эдмунд, измученный превращением и болезнью, быстро уснул.

Бьянка и Адальберт сидели рядом у костра, молча наблюдая за игрой огня. Бьянка была одета в темно-синее платье, испачканное землей и листьями. Ее обычно аккуратно уложенные светлые волосы сейчас были растрепаны, а на щеках блестели слезы. Адальберт, в своей простой рубашке и штанах, чувствовал себя потерянным и растерянным. Он не знал, что сказать, как утешить Бьянку, которая только что пережила такой ужас.

Наконец, Бьянка нарушила молчание.

— Ты меня теперь ненавидишь? — спросила она тихо, не глядя на Адальберта. Ее голос был хриплым от слез.

— Нет, — ответил Адальберт, потрясенный ее вопросом. — Он ведь твой отец…

В его голосе звучало искреннее сочувствие. Он не мог ненавидеть ее за то, что она любила своего отца, каким бы он ни был.

Бьянка благодарно улыбнулась, и на ее лице на мгновение промелькнуло облегчение.

— Он не всегда был таким, — начала она свой рассказ, глядя на танцующие языки пламени. — Но… я встретила мужчину… я испугалась его. Мне казалось, что он может причинить мне боль… Отец казнил его после этого…

Голос Бьянки дрогнул, и она снова расплакалась, закрыв лицо руками. Адальберт неловко положил руку ей на плечо, не зная, как ее утешить. Волна сочувствия захлестнула его. Он представил себе ее отчаяние, ее боль от убийства невинного человека и ужас от того, что ее отец стал причиной этой трагедии.

— Мне так жаль… — всхлипывая, продолжила она. — Его мать… она оказалась темной колдуньей… Он просил прощения… говорил, что не знал… что ее сын не виновен… и она… она прокляла его. Его проклятие, он должен убивать невинных каждую неделю…
*****
Лихорадка жгла Теодора, реальность расплывалась, уступая место обрывочным видениям прошлого. Сад, залитый солнечным светом, капитана Драстена еще не наместника. Он видит себя со стороны – маленького, хмурого мальчика лет пяти, сидящего в одиночестве под раскидистым дубом. Кэли, проходя мимо, замечает его. Она подходит и присаживается рядом, ее платье шелестит, словно листья на ветру.

«От нас обоих отказались родители… Мы оба здесь… Наверное, этот дом проклят, раз две брошенки оказались вместе», – ее голос доносится до него, словно сквозь толщу воды, призрачный и далекий. Теодор с удивлением осознает, что забыл, как звучит ее голос, какой он был – теплый, мягкий, успокаивающий.

Следующий образ – ему около восьми. Он уже не тот мрачный ребенок. Они с Кэли гуляют по саду, маленькие ножки шуршат по гравию. Они напевают веселую песенку. Кэли объясняет, что эту балладу о свете и тьме ей пела в детстве мама. Маленький Теодор счастливо улыбается, и эта улыбка, казалось, освещает весь сад.

Затем – ему десять. Он на каком-то торжественном мероприятии вместе с Кэли и отцом. Дворянские мальчишки издеваются над ним, говоря, что он приемный. Кэли заступается за него: «Так нельзя! Человеческое сердце – хрупкая вещь. Если разбить его, осколки могут поранить и вас самих». Но дети лишь смеются, издеваясь теперь и над Кэли. Гнев захлестывает Теодора, вокруг него вихрем поднимается темная магия, вырывающаяся из глубин земли, и утаскивает под землю самого задиристого мальчишку. Дальше – темнота и обрывки воспоминаний… крик женщины… детский плач… После этого Теодора больше не брали на подобные мероприятия.

Ему двенадцать. Кэли обнимает его в последний раз. Он умоляет ее не ходить: «Там тебе будет плохо, некомфортно… Зачем идти туда, где тебе не нравится?» Но Кэли лишь грустно улыбается: «Повзрослеешь – поймешь». Еще одно объятие. «Я буду по тебе скучать, мой мальчик», – шепчет она.

Снова двенадцать лет. Люди… Кругом люди… Они шепчутся, бросая на него косые взгляды. Это знаменательный день – Фреда Драстена объявляют наместником императора Августа. Он становится вторым человеком в империи. Но даже его дворяне не боятся обсуждать. По поместью ползут слухи: Кэли бросила их, сбежала с любовником во время последнего приема. Предала самым отвратительным образом. Слово «мама», которое он прежде произносил с любовью, теперь стало для него синонимом слова «ненависть».

Теодор проснулся со стоном, тело ломило, в голове стоял туман. Рядом сидел Равен, протягивая ему кубок с водой.

–Ты был прав, – начал Равен, – в этом поместье творилась настоящая чертовщина. Оказывается, лорда Эдмунда прокляла темная колдунья, и он превращался в хищника, нападавшего на людей. Эрик и леди Бьянка знали об этом и покрывали его. А еще… здесь был Истинный. Их всех арестовали. Как только придет приказ из столицы, их казнят за укрывательство Истинного, это считается изменой. Твоя интуиция просто поразительна.

Слова Равена доходили до Теодора обрывками, словно сквозь вату. Он не слушал. Мир вокруг по-прежнему казался окутанным туманом, как в его лихорадочном сне. В ночной рубашке и штанах, босой, он поднялся с постели и, шатаясь, направился к выходу.

–Теодор, что ты делаешь? Тебе нужен отдых! – воскликнул Равен, хватая его за руку, пытаясь уложить обратно в постель.

Но Теодор упрямо вырывался, продолжая свой путь по коридору. Внутри него все сжималось от неясного, но острого чувства, что он должен что-то сделать, куда-то идти. Он словно плыл в тумане, цепляясь за обрывки воспоминаний, за призрачные голоса прошлого.

–Ты куда? – снова спросил Равен, догнав его.

–К отцу, – наконец ответил Теодор, – Мне нужно кое-что у него спросить.

В его голосе звучала такая непоколебимая решимость, что Равен, видя его состояние, был вынужден отступить.

Теодора гнала вперед какая-то неведомая сила. Он не мог объяснить, что именно он хочет узнать у отца, но чувствовал, что это крайне важно. Воспоминания о Кэли, обрывчатые и болезненные, смешивались с ощущением предательства и одиночества, которое преследовало его всю жизнь. Он словно брел по лабиринту собственного прошлого, ища выход, ища ответы на вопросы, которые мучили его годами. Внутри него боролись гнев и боль, отчаяние и надежда. Он должен был увидеть отца, должен был услышать ответ, который, возможно, перевернет всю его жизнь. Он должен был узнать правду, какой бы горькой она ни была, чтобы наконец обрести покой, чтобы собрать осколки разбитого сердца и попытаться склеить их заново.

Теодор, казалось, не слышал его слов. Он был поглощен собственными мыслями. Отец не навестил его ни разу за эти три дня… Эта мысль, словно раскаленный клинок, пронзала его сердце. Это было окончательным подтверждением того, что отец никогда не любил его, не видел в нем сына, наследника…

Теодор, шатаясь от слабости, распахнул дверь отцовского кабинета. Его обычно безупречный вид был далек от совершенства: распахнутая ночная рубашка, смятая после лихорадки, открывала бледную грудь, покрытую испариной. Темные волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, были растрепаны, а в ониксовых глазах горел лихорадочный блеск. Он тяжело опирался на косяк двери, с трудом переводя дыхание.

В кабинете, за массивным дубовым столом, восседал наместник Драстен. Он был облачен в свой парадный камзол, выглядел импозантно и властно. Увидев Теодора, Драстен скривился в отвращении.

— Что это за… зрелище? — процедил он сквозь зубы. — Что ты здесь делаешь, Теодор? Ты должен быть в постели.

Теодор, проигнорировав его слова, сделал несколько шагов вперед, с трудом удерживаясь на ногах.

— Я буду краток, — его голос был хриплым, но твердым. — Ты убил мою мать? Кэли?

Драстен ухмыльнулся, в его холодных серых глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.

— Она тебе не мать.

— Кэли… — Теодор сделал еще один шаг, его кулаки сжались. — Она точно сбежала со своим любовником? Или ты ее убил? Отвечай!

Драстен расхохотался, этот смех резко контрастировал с напряженной тишиной кабинета.

— Да, я убил ее, — ответил он, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном. — И какая, собственно, разница?

Эти слова стали последней каплей. Теодор, в приступе ярости, бросился на Драстена. Он схватил наместника за воротник камзола и с силой прижал его к стене.

— Всю жизнь… всю жизнь я думал, что она сбежала, что она была недостойна тебя! — прохрипел Теодор, его голос дрожал от гнева. — Я тихо ненавидел ее! Но кто и был по-настоящему недостоин, так это ты! Она просто хотела семью!

— Твоя правда, вы были достойны друг друга — спросил Драстен, с издевкой глядя на Теодора. — Бедняжка из провинции и сирота, от которого отказались даже собственные родители.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и в комнату вбежал капитан Вальтер, его лицо было бледным.

— Наместник! На нас напали! — выпалил он.

Увидев, что Теодор держит Драстена у стены, Вальтер не раздумывая бросился на него. Два сильных удара в поясницу – и Теодор рухнул на пол.

Драстен, медленно поднявшись, отряхнул свой камзол и поправил воротник. Он с презрением перешагнул через лежащего Теодора.

— Нокс, — обратился он к одному из стражников, вошедшему следом за Вальтером. — Можешь его побить. Но не убивай. На него есть планы.

И, бросив на Теодора последний холодный взгляд, Драстен вышел из кабинета.