За гранью света

Глава 27

В укромном уголке поместья, в скромной обители прислуги, Эйден и Лириэль, плели нити дерзкого замысла по освобождению Адальберта. Сумрак, словно густая краска, заливал окрестности, и тени, вытянувшись, ползли по стенам, добавляя зловещий оттенок к их и без того напряжённой ситуации.

— Это безумие, — твердил Эйден, его пальцы судорожно сжимали колбу с самодельной газовой смесью. — Я справлюсь в одиночку. Его тёмные пряди были стянуты в строгий узел, а на лице застыла маска непоколебимой решимости. Одетый в практичную кожаную куртку и штаны, он казался воплощением скрытности и ловкости.

— Нет! — парировала Лириэль, её иссиня-чёрные волосы, заплетённые в косу, казалось, вспыхивали огнём в тусклом свете свечи. — Я не брошу тебя! Её изумрудные глаза горели неукротимым упрямством. Простое платье цвета листвы подчёркивало её хрупкую фигуру, но во взгляде читалась стальная воля.

Препирательство затянулось, но в итоге непреклонность Лириэль одержала верх. Эйден, с тяжёлым вздохом, продолжил колдовать над своими бомбами, наполняя их едким варевом из отходов поместья. Старая служанка, верная соратница леди Бьянки, предоставившая им убежище, с тревогой наблюдала за их приготовлениями. Морщины на её лице стали ещё глубже, а в глазах плескался немой ужас.

Когда ночь окутала поместье своим тёмным покрывалом, Эйден и Лириэль, словно тени, скользнули к тюрьме. Они двигались бесшумно, прячась в зарослях кустарника и за каменными стенами. Каждый шорох листвы, каждый порыв ветра заставлял их сердца бешено колотиться.

Эйден метнул свою бомбу точно под ноги стражникам, охранявшим вход в тюрьму. Едкий дым, вырвавшись из разбившейся колбы, окутал всё вокруг, заставляя стражников задыхаться и кашлять. В этот момент Лириэль, собрав всю свою волю, направила свою магию на могучую ветвь старого дуба, росшего неподалёку. Ветка, повинуясь её воле, отделилась от ствола и с силой обрушилась на одного из стражников, оглушив его.

Однако, один из охранников, несмотря на едкий дым, успел ударить в набат. Пронзительный звон разорвал ночную тишину, возвещая о начале схватки.

План, и без того шаткий, начал рушиться. Они понимали, что если их поймают, это будет концом. Адреналин бурлил в их венах.

Лириэль, уклоняясь от ударов клинков, мастерски использовала свою магию. Она поднимала в воздух ветви деревьев, любые растения, попадавшиеся под руку, и обрушивала их на врагов, опутывала их ноги корнями, создавала иллюзии, чтобы сбить их с толку. Её движения были стремительными и точными, словно танец лесной нимфы. Она сражалась с отчаянной яростью, защищая себя и брата.

Эйден, вооружённый длинным, острым копьём, ловко уворачивался от ударов и наносил ответные выпады. Он двигался с грацией дикого зверя, его копьё, словно продолжение его руки, металось в воздухе, оставляя за собой кровавые следы. Каждый его удар был наполнен силой и решимостью.

Но стражников было слишком много. Они наступали со всех сторон, сжимая кольцо вокруг Эйдена и Лириэль. С каждой минутой шансы на спасение таяли, а опасность становилась всё реальнее. Они дрались спина к спине, защищая друг друга от нескончаемого потока врагов. Их силы были на исходе, но они продолжали сражаться, ведомые отчаянной надеждой вызволить Адальберта.
*****
В промозглой и мрачной темнице, куда его заточили в полном одиночестве, Адальберт ощущал себя потерянным и беспомощным, словно щепка в бушующем океане. Тяжёлая железная дверь захлопнулась за ним с оглушительным лязгом, отрезая его от мира, от друзей, от любой надежды на избавление. Стены камеры, покрытые плесенью и исписанные посланиями бывших узников, давили на него, усиливая чувство клаустрофобии. Единственным источником света служило крохотное зарешеченное оконце высоко под потолком, сквозь которое пробивался скудный луч света, едва рассеивая мрак.

Он слышал приглушённые голоса из соседней камеры, где томились Эрик, лорд Эдмунд и Бьянка. Он слышал, как Бьянка умоляла стражников позвать целителя для отца, чей голос был слаб и прерывист. Каждый её всхлип, каждое слово, полное отчаяния, отдавалось болью в сердце Адальберта. Он представлял себе, как Бьянка, с опухшим от слёз лицом, руками зажимает кровоточащую рану на теле отца, полученную во время его трансформации. Эта картина, полная скорби и безысходности, вызывала в нём острую жалость и гнев.

Мысли Адальберта метались, словно пойманные в клетку птахи. Он прокручивал в голове события последних дней, пытаясь осознать, как всё могло так обернуться. Он вспоминал мирный остров, свой дом, мать и Ребекку, которые ждали его возвращения. Теперь всё это казалось таким далёким и недостижимым, словно сон.

Из соседней камеры донёсся тяжёлый вздох Эрика. Адальберт знал, что Эрик винит себя во всём случившемся. Он слышал это в его голосе, в его молчании.

Все эти пятнадцать лет он жил в безопасности на острове, не подозревая о войне, об опасностях, которые подстерегали его в этом мире. Ника была права, он всего лишь юнец, который ничего не знал о войне, он не мог в одиночку изменить мир.

Грудь Эрика сжималась от боли при мысли о том, как Ника, видя его наивность и неопытность, всё же бросила его в эту мясорубку. Он понимал, что в глазах других он всего лишь герой, чья жизнь не имеет значения, или злодей, которого нужно уничтожить. У него не было права осуждать Нику за то, что она пыталась защитить своего сына, ведь у неё не было никакого плана, как одолеть своего дядю, который всю жизнь провёл в политических интригах и войнах.

Адальберт был пешкой в чужой игре, жертвой обстоятельств, которые он не мог контролировать. Он был заперт в этой тёмной камере, окружённый недругами, без малейшей надежды на спасение. Будущее мальчика казалось ему мрачным и безнадёжным, полным неизвестности и страха. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но голоса из соседней камеры, полные боли и отчаяния, не давали ему покоя.

В то время как Эрик, утопая в самобичевании, терзался муками совести, внезапный звон колоколов, возвещающий об опасности, разорвал гнетущую тишину тюрьмы. Адальберт, до этого момента отчаянно взывавший о помощи из соседней камеры, с хрипотой в голосе вновь начал кричать, требуя освобождения или хотя бы лекаря для лорда Эдмунда. Звон колоколов пробудил в нём искру надежды, словно луч света прорезал непроглядную тьму. Казалось, кто-то услышал его мольбы и спешил на выручку.

Рядом с Эриком лорд Эдмунд корчился в агонии. Грохот, смрад и духота тюрьмы, невыносимая боль от незаживающей раны – всё это усугубляло его и без того тяжёлое состояние. Он чувствовал, как жизнь неумолимо покидает его ослабевшее тело.