За краем земли и неба

Глава 25

Отурк был поражен. Он долго не мог прийти в себя и сейчас, как никогда, походил на человека. Не внешне, разумеется, не покачиванием, не треском чешуи и щелканьем когтями, а именно очеловеченной реакцией на неожиданное известие. На такое, что переворачивало с ног на голову прежние представления. Все равно как если бы Ачаду услышал, что новостная башня родного селения на самом деле – цилиндр отурков, построенный ими в шпионских целях. Или что их старейшина – загримированный отурк, и тоже шпион, само собой.

Немного очухавшись, Акмээгак на всякий случай спросил:

– Ты правда ничего не знаешь о своей сути?

– Я не понимаю, о чем вообще идет речь, – тихо ответил Ачаду. Он пребывал в растерянности. Не меньшей, чем изумление отурка.

И тогда Нэсэ стал рассказывать. Подробно, обстоятельно, тщательно подбирая слова, растолковывая незнакомые для Ачаду понятия. И все равно тот мало что понял. А из того, что сумел, мало чему поверил. Нет, он умом понимал, что отурк не лжет, но примирить свое сознание с услышанным просто не мог. Сердце тоже противилось обрушившимся на хозяина сведениям; оно то замирало, то начинало учащенно биться, то просто готово было выпрыгнуть, убежать, спрятаться, разорваться – лишь бы не перемалывать, не переживать, не прогонять через себя перенасыщенную адреналином кровь.

А рассказал отурк вот что. И начал он вовсе не с сути маложивущих. Речь сначала пошла о вещах более глобальных – о том месте, в котором приходится сосуществовать и отуркам, и долго- и маложивущим, и прочим, прочим, прочим, о которых ни отурки, ни люди не знают, но они не становятся от того менее реальными и живыми. Оказывается, мир, как и предполагал Ачаду в своих давних измышлениях (о которых он почти уже и забыл), состоял не только из земель-островов, рассыпанных по гигантской сфере черного «озера» – так называемой основы. Внутри основы было множество других сфер. Совершенно дико прозвучало утверждение Нэсэ, что они вовсе не обязательно меньше «родной» основы. В свою очередь те сферы включали в себя другие, те тоже – и так практически до бесконечности. Акмээгак тоже не знал – насколько глубоко, и имеет ли эта вложенность конец вообще. Да и понятия «внутри»-«снаружи», оказывается, здесь тоже не работали. По словам отурка выходило, что все то, что видно в глубине основы – другие основы, огромные сферы, – находится в то же самое время и снаружи, «над небом». Мир получался как-то чудовищно вывернут, разбросан по бесконечности и тем не менее замкнут сам на себя. Получалось, что и сама бесконечность, и исчезающе малая величина, постоянно стремящаяся превратиться в ничто – суть одно и то же! А неуловимая граница этих вышибающих напрочь разум из мозгов вывертов и являлась тем самым ничем, которое было настолько сложнее и масштабнее всего остального, что понять его любому стороннему, даже сверхразумному, наблюдателю не представлялось возможным. Надо было стать частью этого ничто (а значит им самим, ведь части у ничего не бывает), чтобы хоть что-то осмыслить, но и это являлось полной абстракцией и всего лишь игрой словами, потому что для подобных задач нужны были уже не мысль и сознание (пусть даже и с приставкой «сверх»), а совершенно иные, опять же, разумеется, недоступные обычному сознанию инструменты. Нэсэ хотел еще что-то добавить про роль во всем этом времени, как не о привычном обыденном понятии, а о вещи настолько важной и сложной, что и держит все на свете в равновесии, не давая ему окончательно стать ничем в абсолютном смысле.

Совершенно огорошив и запутав человека нарисованной картиной мироздания, отурк добил его окончательно известием о разнице – гораздо существенней, нежели форма и размеры тела, количество глаз, ртов, конечностей и прочей внешней «атрибутики» – между населяющими весь этот «макромир» разумными существами. Грубо, они делились на два вида – те, кто живет только «здесь и сейчас», и те, кто существует «везде и всегда». Был еще третий, промежуточный вид, но его все же логичней было определить как подвид первого, ибо жизнь его представителей хоть и являлась более глубокой, нежели у «здесь-и-сейчасников», но все же была не бесконечной, как у «везде-и-всегдашников». К этому третьему виду в какой-то мере принадлежал и сам Акмээгак вместе с остальными отурками. К первому отурк без колебаний отнес долгоживущих людей. А вот Беляка он «обрадовал» известием, что тот живет «везде и всегда».

– Только я не знал, – признался отурк, – что живущий так, сам не всегда знает об этом. Может, его сознание имеет некие разрывы, тождественномировую дискретность? Части одного «я», распыленного по мирам, осознают лишь тот кусочек бытия, что ограничен конкретным маленьким миром, а некое общее начало, которое, условно говоря, витает сразу над всеми «я – здесь и сейчас» воспринимает уже все полностью, как «я – везде и всегда».

– Ты хочешь сказать, – прохрипел Ачаду пересохшим горлом, – что я сейчас не только здесь?

– И не только сейчас! – подтвердил Акмээгак.

– То есть, по-твоему выходит, что я почти такой, как и ты?

Глаза отурка блеснули вдруг яркой зеленью, верхние лапы, будто сломившись у основания, рухнули и повисли вдоль боков, а средние, коротенькие, совсем по-человечески сцепились между собой ладонями.