За кремовыми шторами 2 (сборник исторических новелл)

Честным Твоим омофором

Имение Обручевка, Новоторжского уезда Тверской губернии, осень 1853 года

«Радуйся, радосте наша, покрый нас от всякого зла честным Твоим омофором», – пели девушки, вышивая обетную Плащаницу Божией Матери. Обет дала старая княгиня Обручева, да только вышивать сама не могла, потому за работу взялись две ее внучки Елизавета и Елена и крепостные девушки-мастерицы. Лиза шила с усердием, стежки у нее ложились ровненько один к одному, а двенадцатилетняя Леночка все время норовила отлынуть от работы, да и получалось у нее плохо: то нитки путались, то узелки завязывались, то игла ломалась. Ей бы погулять по осеннему парку, наслаждаясь теплыми днями, посидеть у пруда с книжкой и помечтать, только бабушка разве отпустит... Зинаида Дмитриевна Обручева – грузная пожилая дама с накладными буклями, выглядывавшими из-под кружевного чепца, в ярком шелковом салопе и теплых комнатных туфлях восседала в кресле посреди швейной и зорко наблюдала за всеми девушками. Не ускользнуло от нее и желание младшей внучки улизнуть от работы.

– Hélène, ma chérie, viens vers moi, nous avons besoin de parler, (Элен, дорогая, подойди ко мне, нам надо поговорить (фр.)), – позвала она девочку, и та с радостью положила пяльцы на стол и, подойдя к княгине, присела на маленькую скамеечку у ее ног.

Это место было любимым у Леночки вот уже пять лет – с тех пор, как холодным августовским вечером пожилой высокий мужчина, от которого резко пахло табаком, собаками и лошадьми – их дед князь Федор Петрович Обручев – привез плачущих девочек из Петербурга в свое имение недалеко от Твери. Родители их, по какой-то причине оставшиеся на лето в городе, после Ильина дня заразились холерой и умерли один за другим. Девочки же, с самой Пасхи проживали с тетушкой Пульхерией Андреевной и бонной англичанкой Бэтси на даче под Ораниенбаумом. Эпидемия этих мест почти не коснулась, но мисс Томпсон, едва узнав о случившемся в столице, своих воспитанниц покинула. Приживалки и вольные слуги тоже разбежались кто куда, и когда, извещенный свояченицей о случившемся, туда приехал князь Обручев, он застал в доме перепуганную старую деву, девочек, кое-как обихоженных нянькой, и несколько крепостных, оставшихся при барыне. Слава Богу, никто из них не заболел, но Федор Петрович решил уезжать немедля, опасаясь, что зараза может появиться и в этой местности – слухи ходили разные.

В Обручевку прибыли аккурат к Успению – ехали споро, меняя лошадей на почтовых станциях. Князь даже выхлопотал особый лист, по которому ему в первую голову давали лошадей и не чинили досмотра: Обручев боялся, как бы из-за слухов об эпидемии их не задержали на карантин. Все обошлось благополучно, но девочки поездку ту всегда вспоминали с ужасом – вероятнее всего, наложилась еще и весть о сиротстве, которую князь (человек военный и не привыкший к церемониям), сообщил внучкам без экивоков.

Пульхерия Андреевна, приходившаяся сестрой покойной молодой княгине, ехать со свекром далее Твери отказалась, и, оставшись без любимой тетушки, Елизавета и Елена совсем упали духом и, вцепившись в старую нянюшку, ни на шаг от нее не отходили. Пришлось князю разрешить той пересесть в господскую карету, коль скоро внучки и слышать не хотели, чтобы расстаться с «милой Акулиной» даже на минуту.

– Все, краса моя, я привез, далее – твоя забота, – заявил Федор Петрович супруге едва не с порога дома, настолько утомили его неурядицы путешествия. Потом-то он отошел и даже с удовольствием занимался с внучками математикой и другими точными науками, отмечая явные способности Лизоньки и лень при остром уме младшей внучки, которую всегда называл Леночкой или Аленушкой, не принимая французского Элен. Да и говорил он с девочками обыкновенно по-русски, в отличие от Зинаиды Дмитриевны, считавшей русскую речь вульгарною.

Барыней она была властной и строгой, но зазря рук не распускала и крепостных пороть на конюшне велела только за серьезные провинности. На Рождество и Пасху дарила дворовым девкам ленты, а кому и обновы справляла, на Успение же – престольный праздник в обручевском храме, в имении устраивали большой бал, а на центральной площади деревни – ярмарку с балаганами и музыкой для простых.

Год назад старый князь преставился, и на упокой его души Зинаида Дмитриевна обещалась подарить в церковь богородичную плащаницу. Золотошвеи, вышивавшие лик Пречистой, несколько подзадержались – не доверяя свои мастерицам, княгиня сделала заказ в Торжке – и к Успению не поспели, но к Покрову, праздновавшемуся в Обручевке с большим размахом (в храме был чудотворный образ, почитавшийся многими поколениями предков хозяев имения), непременно обещались.

– Oui, granni, que vous voulez me dire? (да, бабушка, вы хотели мне что-то сказать? (фр.)) – едва сдерживая радость оттого, что появилась возможность оставить наскучившее вышивание.

– Пойдем, проводишь меня, mon coeur, вижу, неймется тебе, – старая княгиня встала, опираясь на палку и отвергнув протянутую внучкой руку, – чай, не старуха, справлюсь, нечего меня под руки водить.

– Лиза, Лизанька, мне разрешили остаться на танцы, и платье бальное настоящее будет, взрослое, – новость, сообщенная бабушкой, и радовала, и пугала одновременно, волнуя и не давая уснуть и требуя поделиться хоть с кем-нибудь. Едва дождавшись, пока прислуга покинет спальню, и прекратится шум в коридоре, Леночка забралась в постель к старше сестре и горячо зашептала ей в ухо. – Завтра портниха приедет, нам обеим новые платья сошьют, модные.

– А танцевать-то сможешь, не оробеешь? – Лиза, смеясь, обняла сестру. – Новость про бал не была для нее таковою, это она уговорила granny начать выводить Леночку в свет на домашних праздниках. Будучи на шесть лет старше, она считала себя совсем взрослою, и чуть ли не старой девой, опекающей младшую сестренку.