За кремовыми шторами 2 (сборник исторических новелл)

А любовь из них большее

Имение Дятлово Гжатского уезда Смоленской губернии, февраль 1812 года

Прошел Новый год, как-то очень быстро промелькнули Святки, и вот уже запели в храме «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче…». Княжна Мария Николаевна Завьялова аккуратно поправила огонек свечи, при свете которой читала Псалтирь, и снова закручинилась – уж скоро год, как она сиротой осталась, а все одно щемит сердце и болит внутри при одной только мысли о родителях.

Тогда тоже был февраль, Прощеное воскресение, и днем солнце уже начинало припекать, но вечерами снова морозило, и санный путь был еще хорош. Потому и ехали короткой дорогой – через реку, рассчитывая, что лед крепок и вполне выдержит. Только припозднились со сборами, а небо тучами затянуло, и возница в сумерках полыньи не углядел. Хорошо, обоз шел, всех вытащить смогли и до дому довезти. За лекарем послали тотчас, но князь в беспамятство впал от горячки, да так и не пришел в себя. Матушка вроде поначалу-то на поправку пошла. Думали, выкарабкается, но едва девятины по Николаю Кирилловичу справили, так и она преставилась. Княжну Марью, которой по осени шестнадцать минуло, забрала к себе старенькая родственница – графиня Раиса Маврикиевна Дятлова, двоюродная тетка князя Завьялова. Жила она одна в своем имении верстах в двадцати Смоленска. Огромный деревянный дом с колоннами о двух этажах строен был разными архитекторами, потому определенного стиля не имел, да и ремонта требовал – по анфиладам комнат вовсю гуляли сквозняки. Юной княжне новый дом не особо глянулся – скрипучие половицы, ветер, пустота, старые слуги да взбалмошная тетка – совсем не то, что в родной Завьяловке.

Tantine Руся к тому же была очень набожной и одновременно суеверной. По дому вечно сновали странного вида старушки-приживалки, многое нельзя было делать в определенное время, например, выходить из дома при полной луне или после заката солнца выметать сор из комнаты, все запреты Маша никак не могла запомнить и постоянно попадала впросак, чем изрядно сердила тетушку.

Вот и нынче, вернувшись от всенощной, княжна начала читать Псалтирь по усопшим родителям, как делала каждый вечер, а тетушке сказаться забыла, что уже давно дома, и ей непременно попадет за позднее возвращение, да еще и при полной луне, что как раз светила в окно.

Маша отложила книгу и, взяв подсвечник, стала аккуратно спускаться с антресолей по скрипучей шаткой лестнице. Комнаты графини располагались внизу – последние годы она уже практически не ходила, передвигаясь по дому в кресле на колесах.

– Puis-je (можно (фр.))? – княжна тихо постучала в дверь спальни тетушки.

– Entrez (войди (фр.)) – голос Раисы Маврикиевны явно выдавал ее недовольство. – Что поздно так? – спросила графиня, едва Маша появилась на пороге, но ответить не дала – сразу пресекла робкие попытки девушки объясниться. – В понедельник годовщина папеньке твоему. Дуняша сбегала в церковь, с отцом Мефодием договорилась – завтра он панихиду отслужит и отобедает у нас – помянем. Обоих вместе поминать будем, не вижу резона гостей вдругорядь собирать через девять дней. Да и батюшке – хлопоты лишние, и нам – траты.

– Тетушка, милая, негоже так-то, раньше срока, – попыталась возразить Маша, но графиня и слушать не стала.

– Гоже, негоже, мала еще рассуждать, – сердито стукнула палкой по полу Раиса Маврикиевна, но потом слегка смягчилась, видя, что племянница едва не плачет, – батюшка в понедельник в консисторию собрался, до Поста непременно успеть надо, да и в воскресенье к обедне-то все равно все соберутся, вот и помянем. А по маменьке-то годовщина на той неделе в среду выходит, и седмица не сплошная – никак не с руки, сама знаешь, дела наши не из лучших.

Умом Маша понимала разумность доводов графини, но сердцем принять их не могла. Ей все время казалось, что тетушка невестку свою не жаловала, но упрекнуть в этом Раису Маврикиевну было неловко.

Понедельник выдался суетным, после затянувшегося воскресного обеда Маша по обыкновению помогала прибирать на кухне, потому легла поздно, а утром, едва рассвело, собралась к родителям на кладбище. Она хотела бы помолиться в храме, но батюшка имел обыкновение служить лишь по воскресным и праздничным дням, потому девушка сама спела, как умела «со святыми упокой» и поплакалась матушке с батюшкой на судьбу – тяжело давалось сиротское житье с нелюбимой теткой, которая все время норовила упрекнуть племянницу даже по самому мельчайшему поводу. Дело тут, наверное, было не в любви или нелюбви Раисы Маврикиевны к молодой родственнице, а в самом характере графини – вздорном и неуживчивом. К тому же и возраст давал о себе знать, но Маше от понимания этого становилось еще тяжелее.

После обеда графиня отправила племянницу с прислугой в город за покупками – следовало сделать приготовления к Масляной неделе и заказать у модистки платье для княжны к последнему перед Постом балу: приглашение пришло от самой знатной семьи уезда – князей Черкасских, потому гнушаться им не следовало. Напротив, Раиса Маврикиевна решила сделать все возможное, чтобы племянница произвела впечатление и, возможно, в дальнейшем сделала партию. Самой же Маше не было никакого дела до предстоящего увеселения, мыслями она пребывала с ушедшими родителями и намеревалась, выждав положенного возраста, отпроситься у тетки в монастырь.

У модистки припозднились, дожидаясь своей очереди, потому тронулись в обратный путь, когда уже стало смеркаться, а в лес въехали совсем по темноте. Княжна с комнатной девушкой Аленой дремала в карете, когда лошади неожиданно понесли, старенький кучер выронил вожжи и был сброшен с козел, и неуправляемая колымага едва не сорвалась с обрыва. Маша очнулась ото сна от причитаний Алены, лежа на спине в углу возка под ворохом свертков и пакетов.