За моей спиной нет руин

Глава 7. Всё, что движется

— У нас приказ. Обсуждать здесь нечего.

— Не пойду. Мне ваши приказы по флейте.

Его проклятое «по флейте» невероятно меня раздражало, хотя этого быть не должно. Мне следовало оставаться равнодушной. Для командира не допустимы никакие личные предпочтения, симпатии, антипатии. Ненависть — это тоже своего рода привязанность.

Он показывал всем, что я не могу быть командиром, принимать решения. Показывал, что я не гожусь на это. Что-то в его действиях было личным, что ли. А если есть что-то личное, то, значит, есть и шанс его «сломать». Тот, кто не стремится выбраться из этого мира, точно не нормален. В этом мире просто невозможно находиться. Когда крошечные кусочки воспоминаний проникали из забытого в сознание, я узнала, что этот мир в момент моего возникновения в нем шокировал меня непрерывной войной и бесконечной смертью по кругу, возвращающейся и возвращающейся ко мне в разных ракурсах и ипостасях. Как же нужно было быть ушлёпком, чтобы не стремиться этот мир покинуть?

Зачистка от любых возможных носителей заразы означала, что мы будем минимум по колено в грязи и крови. Мне ни один боец лишним не будет. Кого мы встретим на задании, точнее, кого мы будем убивать, для меня давно перестало быть тревожным вопросом. Какая разница? Мне было безразлично, даже если убьют меня. Мы будем убивать всё, что движется. Возможно, даже то, что не движется.

Никаких смыслов я и мои мальчики не искали в этой бойне не первой, скорее всего не последней. Мы просто хотим домой. Я хочу снять берцы. Пусть одежда будет не только хаки. В данный момент, прямо вот сейчас мне предстоит дать роте приказ и все в роте будут видеть, что Сто второй снова отрицает мой статус, что он отказывается выполнять приказ. С-сука. Это слово я использовала в бесконечном множестве интерпретаций. Сука тупая, сука лохматая, сука двуногая... И поток без границ.

— Р-рота! — рявкнула я, и по долине покатился мой голос. Долина и горы — идеальное сочетание для хорошего звучания командирского рявканья.

Когда мы уже выступили, появился он. Он шел с нами. Его хотелось прогнать. Ты не наш, ты нам и не нужен. Его чужеродность была столь очевидной, что я почувствовала его дискомфорт! Отлично. Есть! Есть! Он чувствителен к отрицанию, к изгнанию, к неприятию. Кто бы мог подумать?! Сидящий в одиночестве, он нуждался в принятии. Вот так! Никто не самодостаточен полностью. И этот горделивый говнюк тоже!

Мы шли туда, где нам предстоит пройти через боль как минимум, через смерть, что непременно для многих. Но в этой дерьмовой ситуации я радовалась. Нашла! Нашла.

На тропинке между гор мы были схвачены пространством и неведомо для нас как, доставлены по локации нашей задачи. Ого! Город большой. Многоуровневый, напичкан жизнью с разной ее организацией. Нам здесь так просто не разобраться. Значит: всё жжем к растакой-то фуфне!

— Нет!

Он опять сказал свое «нет».

— И какой хрен ты будешь здесь делать? Змейку повесишь на шейку? — Двадцать восьмой спросил таким тоном и такими словами, что у меня подкатил к горлу ком. Не хватало еще опозориться перед ротой и, как девчонка, выворачиваться от блевотины.

— Тосковал. Смертельно тосковал по тебе, Лялька.

Иван обводит пальцами условный контур лица Ольги. Договор старый и неизменный — не прикасаться друг к другу. Почему? Да очевидно же — рванёт.

— Неутоленное желанье мы пьем уже десяток лет,
Читаем, пишем, обнимаем, но не тебя, любимый - нет,
Мы держимся за наше слово, за идиотский наш обет,
Который сделал нас родными, а может нет?

— Тебе нравится надо мной насмехаться? Ты стала другой.

— Лучше или хуже?

— Ты стала похожа на меня того, которым я был много лет назад. Насмешливого и циничного. Ты мне нравишься той девочкой, как тогда, и такой взрослой женщиной, как сейчас. Ты думаешь, мы неправильно тогда решили?

— Ты бы меня разлюбил и забыл давно. А так у нас эксклюзивные отношения. Как семья? Как сыновья?

— Да так же как у тебя. Почти всё хорошо.

Ольга-Лялька смотрит на его лицо. За полгода изменился. На сухой от природы коже сеточка тончайших морщинок. Не по возрасту. Они делают его лицо старковатым... Да вот это слово «старковатым». Некрасив был в юности. Некрасив сейчас. Особой некрасивостью, наполненной смыслом. Некрасивость подчеркивает его взгляд. Его харизму. Лялькины подруги, увидев его, просят познакомить, если мужчина свободен. Такого не было до тех пор, пока не было у него этой их придуманной «нереализованной любви». Какую глупость можно придумать только в ранней юности. Они просто хорошие знакомые, просто можно говорить обо всем на свете. Ну что еще? Флирт? Есть, но абсолютно беззубый.

Ровно такой, чтобы мужу Ольги льстило, что его жена может нравится другим мужчинам, но не вызывало беспокойство интенсивностью интереса.

Иногда Иван кладет руку на стол так, чтобы до ее ладони на столе было два-три сантиметра. Иногда, когда она стоит у стены, он с обеих сторон от нее он упирается руками в стену, близко-близко. То ли спрашивает о верности принятого решения, то ли мучает себя и ее.

«Он очень сильно несвободен. Но вы можете попытать счастья!» — говорит она подругам.