За моей спиной нет руин

Глава 8. Войти и выйти

Войти и выйти для любой ситуации — это еще уметь нужно. Сто второй мешал жутко. Ничего не умеет и ничего не понимает. Когда мы входили, он постоянно говорил, что так нельзя, что мы развалим город, что людям будет негде жить. Что-то опять шептал о руинах. О необходимости думать о своих действиях, нести ответственность. Его же безответственность по отношению в роте бесила всех. Я серьезно подумывала приложить его прикладом, чтобы смолк и тихо-смирно валялся на земле. Но ситуация неподходящая.

Мы достаточно сильно углубились в город до того, как на нас напали. Город был заселен кем-то человекоподобным и обезьяноподобным. Больны они оспой или нет — мы не санитарный отряд. Точнее, санитарный, но в ином смысле — санитарно-ликвидационный, если можно так нас назвать. Если мы заразимся, то, скорее всего, на базе выздоровеем. База — место особое.

Мы продержались недолго. Стало понятно, что силы не равны. В таких ситуациях действуем огнем. Мы поменяли класс боеприпасов и жгли город. Я в очередной раз обожгла себе легкие — не успела надеть респиратор. Мне было нужно продержаться до базы, но легкие не хотели договариваться и жили по своим правилам. Я даже толком не поняла, выполнили мы задачу или нет на момент возвращения на базу. Меня кто-то из моих мальчиков закинул на плечо и доставил по назначению.

Я пришла в себя на койке в казарме. Точнее, сегодня была крыша и тенды, но два тенда были подняты, и моя койка была в значительной мере просто на улице. Наличие крыши и тенда — уже свидетельство, что задание под нуль мы не провалили. На складной койке, у меня в ногах сидел полковник. Да, полковник. Повысили.

— Лежи, не дергайся. Легкие напрочь вылетели. В беспамятстве кашляла. Мы даже думали, что ты через смерть пройдешь. Больно?

Да кто ж его знает, больно мне или нет. На мне попаленная одежда, я закутана в одеяло цвета все того же хаки. Лежу прямо в ненавистных берцах. Голос сиплый, говорить больно:

— Мы справились?

— Почти. Твои мальчики работают на расчистке завалов. Сто второй пошел с ними. Меняются по половине состава. Работы на несколько дней.

Это означало, что справились мы неважнецки. Наказали разбором. Это принцип данного мира: накосопурил — убирай, исправляй, зачищай.

— Сто второй подчинился приказу?

— Нет. Он отказался выполнять приказ, но, узнав назначение, пошел на разборы. Говорит, что за его спиной нет руин. Интересная фраза — «нет руин». Говорит, что живет так, чтобы никто не пострадал.

Я выругалась. Полковник неодобрительно нахмурился, я сочла необходимым пояснить:

— Он — сплошная проблема. Я пыталась объяснить, что неподчинение приказам как раз и приносит нам беды. Но ему все равно. Ничего не понимает, никого не слушает. Сам себе на уме.

— Он и мне, Тейси, сказал, что будет решать всё сам. Может, еще с ним поговоришь? Не доведет до добра его свобода. Ложная, нужно сказать, свобода.

Я повернулась на бок, поджала колени. Поза эмбриончика — лучшая в мире. В этой позе можно перенести всё что угодно: боль, холод, душевные муки... А что такое «душевные муки»? Я спросила полковника.

— Это то, девочка, с чем ты к нам пришла. Ты сказала, что твои душевные муки невыносимы, тогда ты нарушила правила. И пришла к нам. Тебе даже чай забвения не помогал. Но ты смирилась, и чай стал помогать. Ты мне расскажи, что такое «душевные муки»?

— Наверное, глупость какая-то. Я не помню. Или что-то очень сильное. Муки — слово-то какое!

Полковник похлопал меня по ногам, точнее по берцам, в которых были ноги. Я припомнила, что о полковнике ходили слухи. Вот из-за этих слухов я и подумала, что мы были любовниками. Говорили, что он нарушил устав и стал помогать совсем безнадежной курсантке из-за того, что они были любовниками.

Наверное, он прочитал мои мысли, потому что ответил.

— У меня действительно были отношения с курсанткой. Она отправилась в реальность. Я обязан был ей помочь и отправить ее домой, обходя правила и устав. Меня наказали. Сильно наказали, девочка. Я даже не знаю, как бы я поступил, вернись я назад. Но мы с тобой, девочка, не были любовниками, ты этим вопросом больше себя не мучай.

Мне было очень неловко. А здесь, в этом мире, неловко не бывает. Я вечность живу бок о бок с моими мальчиками. Я слышу их нехорошие шуточки, я вижу их ложбинки на спинах во время купания, я знаю, как выглядит их тонкая пигментированная кожа в интимных местах. Всё это можно знать и не смущаться. Это такой мир. Мы здесь не мужчины и женщины — мы армия потерянных, армия наказанных, армия заблудившихся и отчаявшихся. Здесь имеет значение только одно — ты приблизился к цели или нет. Меня смущает, что я влезла в чужие сведения, что узнала события из жизни полковника. Я знаю то, что не нужно бы мне знать. Я думала, что это я — его проступок. От этого стыдно. Здесь, оказывается, тоже может быть стыдно. То, что не я его любовница — хорошо. Помнить и знать — хорошо. Всё бы отдала, чтобы всё помнить и всё знать.

Возвращались с зачистки завалов «мальчики», их сменял второй состав. Всё пришло в движение, появился шум, обмен подначками, приятельскими тычками, и пространство наполнилось радостью встречи. Полковник просил его не провожать и ушел сам. Мне тоже хотелось подняться к себе, на свой «шесток», но сил еще было недостаточно. Я оставалась лежать на низкой раскладной кровати. Лежать и ждать, когда легкие полностью восстановятся. Закрыла глаза. Ко мне кто-то тихо подошел. Открывать глаза не хотелось.