За моей спиной нет руин

Глава 9. Вечность наказаний

— Только честно. Ответишь честно?

— А ты выдержишь честно, Иван? Давай сначала посмотрим, ты сам честно можешь? Ты готов? Что? С чем ты пришел?

Ольга положила свою ладонь на столешницу. Кофе выпит. Капли от кофе на блюдце и салфетке. За пустой чашкой не укрыться. Никак она не защищает от слов. Пока была полной, можно было прятаться за запахом, паром, глотками. А теперь...

— Марина сказала, что хочет уйти. Что все годы была несчастна, будто жила не с мужем, а с чужим человеком. Так и сказала: с «чужим». Она спросила меня, кто моя любовница. А я не знал, что ответить.

— Запутался в именах?

— Не язви! Не запутался. Мне было всё равно, что мы чужие. Мне даже нравилось это. Но она уходит, и мне это чертовки не нравится. Она уходит не потому, что где-то будет счастливой. Она ведь всё хочет показать, какой я хреновый муж! Она несчастна! Она так несчастна, что уходит в никуда. Слышишь, не к мужику какому уходит, а просто потому, что, видите ли, она «несчастна»! Пятнадцать лет в браке — несчастна. Ёперный балет!

— То есть она не имеет права чувствовать себя несчастной?

— Да я же как лучше хотел. Никакого обмана, никаких игрищ, никаких розовых соплей. Разумный союз. Честные отношения. Без этих романтических потрясений. Без этого всего тупого антуража. Лялька, скажи честно, как только ты и умеешь, ты счастлива? Ты же получила все эти розовые...

— Сто второй, мы все насмотрелись на то, что ты для себя самый умный и самый правильный. Мы все оценили. Ты всем пытаешься показать, что ты «мужик»? Сказал — сделал. Ты самый умный, самый свободный. Вот только от твоей свободы нам дышать нечем. Душит нас твоя свобода, как угарный газ.

На последних словах я закашлялась. Не исключено, что кашель появился из-за того, что я долго говорила, а может быть, припомнился удушающий эффект.

— Звучит так, будто ты меня капризным ребенком называла, — Сто второй крутит в руках травинку. Независимость мне демонстрирует.

— А кто ты?

— Я не Сто второй. Но имя я не помню. Я знаю, что должен быть в твоей роте. И я знаю, что я тебе выдан, чтобы наказать. Я выполняю поставленную задачу. Но как я должен тебя наказать, я не помню. Подчиняться не буду. Даже не думай. Да-моч-ка!

Поговорили. Чтобы ты сдох. Впрочем, сдохнуть в этом мире — оно и не плохо. Точно никто не знает, но, скорее всего, если удалось здесь умереть, то ты дома. Вот только не умирают же! В моей роте по-настоящему никто не умер!

— Я не собираюсь тупо убивать кого ни попадя. Нельзя так. Чтобы ты ни делал, нужно, чтобы те, кого ты оставил, оставались в порядке, в норме. Живы, здоровы.

— Хорошая мысль! Только мы как бы не живем. Мы здесь вообще-то наказание принимаем!

Он бесит меня. Тоже мне праведник! Учит, как нужно. Но есть одна деталь. Здесь праведников нет. Здесь только те, кто уже накосячил на вечность наказаний.

— А те, кого мы убиваем... Точнее, кого вы убиваете? Это как? — Сто второй стал прямо передо мной, выкрикивая свои вопросы и обвинения. — Что вы думаете о них, когда вы думаете о них? Змея, между прочим, была разумной! Слышишь, безумная баба? Она была разумной!

— У меня приказ! — мне не нравилось, что я повышаю голос. Довел он меня, сорвал у меня эмоцию. А должно быть наоборот. Должна я его срывать. Я его должна поломать.

— Приказ на что? Именно убить? Она была согласна покинуть то место. Ей-то и нужно было всего лишь, чтобы мы помогли ей собрать урожай в саду. А ты!? Змея приползла в город просить помощи! Слышишь? Помощи. Что в итоге? Безумная баба ее убила. Злобная, безумная, бесчувственная. Тупая жестокость!

Слушать его доводы мне ни к чему. Мое дело — его сломать. Не доказать. А, собственно, почему это не доказать? Я ведь могу и доказать, или хотя бы заронить сомнения в правильности его решений.

— Докажи мне, Сто второй, что змея не обманывала. Докажи, что всё, что ей было нужно, это чтобы мы с тобой собрали ее яблоки.

Он развернулся и ушел. Я ненавидела его, его слова, его уверенность, его нагловатый взгляд. Чужой он здесь. Вот мальчики мне все родные. И я им. Мы понимаем друг друга. Они не бузят. Они знают, что мы в одной лодке, что я ищу пути выполнить задачи и вернуться домой. Они знают, что я буду последней, кто из нашей роты получит право быть дома. Мы с ними вместе. А этот — этот чужой. Он хочет быть здесь, он мне не доверяет. Да и моим мальчикам не доверяет. Они его тоже ненавидят.

Нам снова сказали, что мы молодцы. Но молодцов отправляют в «такое на хрен место», что я бы добровольно не пошла. У меня приказ. А раз приказ — пойду. Нужно мальчикам сказать сейчас. Но, может, мне ослушаться один-единственный раз и назвать им место проведения операции только утром? Пусть поспят. Я уже представляю, как я хожу по казарме, стараясь не греметь чертовыми берцами. Поправляю одеяла на них. Кто-то свесил руку — не порядок — за ночь будет небольшой отек, занемеет. Поднимаю, кладу ему руку в постель. Этот опять берцы как попало поставил. Нужно бы его поднять и заставить поставить правильно, но мне жаль будить. Пусть спит.