За моей спиной нет руин

Глава 10. Всё на местах

Когда Иван ушел, Лялька-Ольга вымыла чашки из-под кофе. Составила их в сушилку, прошла в гостиную. На полке в гостиной неизбежно присутствовал портрет отца. Несмотря на то, что Лялька постоянно протестовала и убирала портрет, мама возвращала его назад. Не любила Ольга эти истории для детей, когда мама размещает в доме фото папы-летчика. Смотри, деточка, ты не безотцовщина. Был, был у тебя папочка, только вот погиб на самолетике и живет теперь на небе. Тьфу!

Лялька убирала фото. Мама возвращала. Да сколько можно?! Лялька давно уже не ребенок. Она взрослая, совсем самостоятельная женщина, которой любимый человек наконец-то признался, что сделал ошибку, решая не поддерживать ее фантазии о том, что, собственно, любовь есть и она «сильна как смерть». Только что-то от этого его признания всё еще хуже, чем в те моменты, когда они претворялись, что ничего нет и ничего не было. Никаких сюси-пуси.

Ольга взяла портрет, на котором был изображен молодой человек в форме летчика и в звании генерал-майора. Слишком юн он для этого звания. Ох, мама-мама! Ошибочка у тебя вышла. Лучше нужно готовить легенду. Продумывать. Хотела портрет вниз изображением положить, но удержала в руках, рассматривая и без того знакомое лицо.

Терпеть душевные муки именно в этот момент казалось особенно тяжелым. Вот с чего? Глупости всё. Не надо цепляться за эту банальщину «душевные муки». А как по-другому? Годы притворства, что вы друг другу никто, что не важны, что просто сели поболтать ни о чем. Знали же оба, что лгут, но лгали. В маминой комнате хлопнуло окно. Что-то часто мама забывает окно закрыть.

Мама Ляльки поправила очки и поздоровалась с некой светящейся субстанцией.

— Ого. Генерал-майор! До какого звания должен дослужиться?

— Уже дослужился, милая, скоро домой. Вот только есть проблема. Если и на этот раз они не поймут, что им дальше делать, я задержусь. Дочь же. Боюсь, опять здесь с балкона шагнёт, а там по месту отбывания наказания опять откажется от финальной части. Ты же не обидишься? Дочь она нам.

— Не обижусь. Не обижусь. Я понимаю. Это нас так наказали, что она к тебе попала. Потерплю. Потерплю. Ты знай, что я ни о чем не жалею. Потерплю. Помоги им. Даже если накажут тебя снова — помоги. Мне все равно, где нам быть вместе: здесь, там. Подожду.

— Она прошлый раз с балкона шагнула, а он пошел татуировки делать. Так его все осуждали. Мол, нормального так горе перенес: после смерти близкой подруги помчался красоту неуместную наводить. Ты, если что, подскажи ему — пусть опять делает. Вроде они там хоть немного, но работают.

— Как они? Как в той реальности им?

— Тяжело. Очень тяжело. Ее сильно наказали. Очень сильно. Разве ж можно из-за такой-то ерунды с балкона-то? Столько лет справлялась, а потом глупость такую сделала. Нужно было как-то переговорить с ним. Зачем она так? Он же правда как лучше хотел... Дурак, конечно. Ну кто не был молодым, тот не был дурным.

— Благими намерениями...

— Я понять не могу, в какой из реальностей у них сбой. По кругу уже много раз. Хоть бы в одной в разум вошли, оно бы и выполнялось везде всё правильно.

Мама Ляльки попрощалась с гостем и вышла к дочери. Прошла мимо комнаты внуков, потом через гостинную. Поправила в прихожей плащи и куртки, в том числе внуков и зятя. Вошла на кухню, из кухни — на балкон. Там она и нашла Ляльку.

— Ну-ка, безумная, марш в комнату, — мама Ляльки стала между ограждением и Лялькой.

— Он и сейчас думает о ней. Я-то думала, что он всё равно мой, а он думает о ней, о Марине, о том, что она была несчастна. Блин, Марина его, видите ли, была несчастна.

Лялька-Ольга села на корточки на балконе и закрыла лицо руками.

Мать караулила ее три дня. Пыталась рассказать, что пора бы подумать о себе, своей семье — совсем их забросила, незачем думать о какой-то там Марине и ее неудачном браке с каким-то там Иваном. Без толку.

Ольга не выходила из дома.

А потом по звонку матери пришел Иван. Ольга не хотела с ним разговаривать.

На крышу, где разместились остатки моей роты, опустился из неоткуда генерал-майор.

— Нужно потерпеть. Нужно гореть заживо. И всё. Всё. Девочка, закончится всё.

«Что значит гореть заживо? То есть нельзя меня зарезать и сжечь? Почему заживо? Я недавно обожгла легкие. Мне снова будет больно. Очень больно».

— Вы же сказали, что мы все будем дома, если мы его сломаем, а теперь новое правило. Я устала играть в эти сложные игры, устала от смены условий, правил.

— Не новые правила. Это их вторая часть.

Татуировки на руках, конечно, ничего не обезболивают, если предстоит гореть заживо. Сто второй пытался закрыть ее как-то руками, как-то защитить нарисованными символами. Нельзя защитить от настоящего огня. Жить вообще больно.

Они оба громко и истошно кричали от огня, которым их поливал кто-то из ее «мальчиков».