За околицей

Глава I. О котах и калитках

Старенький телевизор снова зарябил, выдавая помехи. Василиса поморщилась и в который раз принялась беспомощно тыкать на кнопки. Как и предполагалось, безрезультатно.

Антенну – а она была практически уверена, что всё дело в ней – поправить возможности не было. Мать на работе, а для неё – лежачего инвалида – это всё неслыханная роскошь. Какая антенна, когда девушка и помыться не могла без помощи посторонних.

Василиса снова вздохнула и всё же выключила агрегат.

Теперь делать стало абсолютно нечего.

Будучи десять лет прикованной к кровати, сложно вливаться в привычный мир даже посредством интернета. Уверенная «Ешка» радовала глаз практически постоянно, глаза болели от чтения или вышивания, а фильмов «впрок» накачаться никогда не получалось. Да и вообще, что-то сделать «впрок» удавалось крайне редко.

В городе ей почему-то становилось нестерпимо плохо. Наверное, это и есть та причина, по которой они с матерью живут считай на отшибе. Последний дом в деревне, вокруг – ни души, а до ближайших соседей нужно ехать час на их старой машине.

Она хорошо помнила, как в детстве – лет в одиннадцать, когда только-только сломала позвоночник – наслушалась рассказов от соседки, которая какое-то время присматривала за ней, историй об изнасилованиях. После этого долго ревела ночами в подушку и постоянно боялась-боялась-боялась.

Соседка к ним больше не приходила, а мать только косо улыбнулась, мол нечего тут всякие небылицы рассказывать.

Василиса её боялась. По имени она её никогда не называла, старалась вообще ничего не говорить, да и не дышать, если честно, когда эта женщина оказывалась рядом. Антонина Петровна же была сама по себе человеком крайне молчаливым, работала почти весь день сначала в городе – на фабрике – а потом до самой ночи в огороде. Готовила поесть уже затемно, дочерью особо никогда не интересовалась, разве что поправляла антенну, привозила новые книжки и качала фильмы.

В школу Василиса не ходила с самого падения в колодец. Глупая ситуация, оставившая её калекой на всю оставшуюся жизнь. Но домашнюю работу её проверяли исправно несколько учителей из соседнего посёлка – раз в неделю её мать собирала пухлые тетрадки и отвозила их в здание сельской школы. Учиться было интересно, но ещё интереснее было получать короткие заметки на полях тетрадок и гадать, что это были за люди, какие они на вид.

И всё-таки то, что село Коломьино считалось безнадёжно, окончательно мёртвым играло ей совсем не на руку.

Людей она видела редко. Обычно её круг общения ограничивался как раз таки матерью, единственной интернет-подругой и социальным работником, навещавшим её раз в год, чтобы удостовериться, что она ещё жива, и мать не тратит деньги, выплачиваемые за уже мёртвого ребёнка-инвалида, на себя.

Василиса снова поёжилась, как от холода, и пересела в старое инвалидное кресло. Вообще врачи постоянно говорили, что ей крупно повезло – после падении парализованными оказались только ноги, а не всё тело, как могло бы быть при менее удачном исходе. Но как вообще можно говорить инвалиду о везении – вопрос хороший.

Скрипучая дверь, скрипучий же коридор – миновав всё это, можно было попасть на узкое, шаткое крыльцо, с которого она со своей «маленькой проблемой» научилась спускаться ещё года четыре назад. Нет, ну а чем ещё было заниматься, как не экспериментами.

Остановившись, девушка замерла, вдыхая сладковатый запах ветра. Глаза в который раз бегло осмотрели дворик, чтобы снова натолкнуться на ветхий каменный забор и калитку с увесистым засовом. Равномерный скрип колёс и учащающееся дыхание вновь сопровождали её по ежедневному пути.

В который раз она подъезжает к этому заборчику, в который раз с опаской вглядывается в темноту леса – и всё только для того, чтобы через пару минут испуганно, почти что поджав хвост, скрыться в доме. Было в этом лесу что-то такое, от чего по коже шли мурашки.

Василиса не была философом и никогда не слышала о Ницше, но она тоже была уверена: если долго вглядываться в эту пропащую бездну, что-то внутри неё обязательно начнёт вглядываться в тебя.

И всё же, в этот раз что-то пошло не так. Почти приготовившись отъезжать, она услышала короткий, сдавленный кошачий хрип, заставивший тут же без раздумий схватиться за засов.

Котов у них дома не водилось уже давно. Мать почему-то считала их нахлебниками и лично утопила последнего, из-за чего сама Василиса потом ревела ещё ночами недели три точно, вспоминая, как под её боком вечерами всегда сворачивался тёплый комок.

Теперь спасти ту кошку, сидящую теперь за калиткой, стало идеей фикс.

Засов поддался слишком легко и плавно, несмотря на поцарапавший до крови руку гвоздь. Мгновение – и у неё на коленках оказывается тощая грязно-рыжая кошка, по-хриплому мурчащая и всё ластящаяся своим костлявым боком.

- Хорошая, - пробормотала девушка, дрожащими руками гладя животное.

Всё отступило куда-то на задний план. Распахнутая калитка теперь не казалась чем-то опасным: напротив, она сулила свободу. Кошка же теперь старательно зализывала маленькую ранку на тонкой девичьей руке.

Василиса тихо рассмеялась, когда её внимание привлекла тесёмка, болтающаяся на костлявой кошачьей шее. Осторожно поддев её кончиками пальцев, она без труда сняла со своей новой приживалки какое-то подобие старого, закоптелого медальона. На обратной стороне вещицы была какая-то странная гравировка, всё никак не поддающаяся более детальному рассмотрению.