За ширмой добродетели

Часть II

С того самого злополучного вечера Аделина Брокенбро изолировалась в своей спальне и не желала показываться миру. Даже меня она не впускала, все твердя свое: «Я крайне разочарована твоим опрометчивым поступком, Элоиза». Понимая, каким болезненным стал визит к спиритуалисту, я старалась не беспокоить тетушку, слоняясь сама, точно призрак, по Харвуд-холлу и изучая домашнюю библиотеку семейства от скуки.

Мистер Брокенбро вернулся к работе сразу как протрезвел, и подолгу просиживал в конторе. Между супругами со всей очевидностью можно было узреть разлад, но смерть ребенка мало кого способна сблизить.

Сколько бы я ни старалась отгонять от себя воспоминания о нелепом спиритическом сеансе и его загадочном медиуме, мысли о них, напротив, догоняли меня и набрасывались с новой силой.

Апогеем тревожности стало письмо, которое неожиданно пришло мне от мсье Дюпре. Недоумевая, я получила его от Притти, села у эркерных окон, где посветлее, и распечатала его, извлекая изнутри бумагу, испещренную бисерным косым почерком с завитушками, от которых французу труднее избавиться, чем от акцента.

Он писал:

«Милая мисс Монтгомери!

С большим трудом я выпросил ваш адрес у мисс Пэтчетт, чтобы как можно скорее направить к вам это письмо.

Мысль о Мэри-Энн, вторгшейся в мое сознание тем вечером, не дает мне покоя и не оставляет даже ночью. Мисс, поверите ли вы мне, если я скажу, что видел ее во сне? Мисс Изабель не показывала мне ее портрета, но я немедля понял, что видел именно ее. Столь упорного духа я не встречал за всю свою практику, а духов я повидал немало, уверяю. Покойная совершенно точно желает сообщить мне нечто важное, она настойчиво твердила ваше имя! «Лиззи, Лиззи», звала она, да так жалобно, что разрывалось сердце.

Прошу, мисс Монтгомери, если вас волнует судьба вашей кузины, приезжайте, вы нужны мне! Вы нужны Ей. Без вас нам никак не провести новый сеанс. Только, молю, приезжайте одна: на сей раз нас не должны прервать!

Со всей признательностью и уважением,

Мсье Жан Дюпре.»

Дочитав до конца, я с сомнением хмыкнула и вложила лист обратно в конверт. Лиззи… Откуда мсье Дюпре узнал, как любила меня называть Мэри-Энн, когда обе мы были совсем юными? А впрочем, много ли умственных заключений нужно совершить, чтобы подобрать для меня ласковое сокращение?

Согласившись со своими доводами, я отправилась в комнату, где читала допоздна, а после того, как Притти натопила камин, заснула, разморенная теплом.

Но что-то выдернуло меня из сновидений, когда солнце не успело выползти из-за горизонта, а небосвод еще сверкал от россыпи мельчайших звезд.

«Элоиза…»

Снова этот голос! Она звала меня с тем же напором, с каким звал мсье Дюпре, и в зове этом плескалась глубокая тоска, безысходность. Я вскочила с постели и тут же бросилась к окну.

Бледный абрис снова белел на фоне деревьев, стоя на прежнем месте.

«Нет, это все дурной сон, это все внушения мсье Дюпре…»

Однако, что бы я ни твердила про себя, разубеждая в увиденном, призрак не двигался, а все звал и звал меня, увлекая за собой печальной песнью. Что же я такое видела?..

Разрешить эту дилемму оказалось просто: нужно лишь сделать снимок, чтобы удостовериться, что передо мною только морок, и ничего больше. Если мне мерещится, то дагеротип не покажет ничего необычного. Но если же нет…

Отгоняя жуткие догадки, я со знанием дела накинула на себя одежду, схватила кофр с камерой, стойку и маленький саквояж с необходимым инструментарием, после чего как можно тише спустилась по лестнице и вышла во двор.

Внутреннее беспокойство не позволило мне подойти близко к белой фигуре, чья сорочка даже не колыхалась на ветру. Она стояла в отдалении от меня, точно замершее пятно истории, недвижимое и нетленное; взгляд помутневших глаз пронзал насквозь. Осенний ветер пробирал до дрожи, но мне казалось, будто это она, покойница, касается моей кожи хладной рукой.

Со знанием дела я быстро раздвинула треногу, закрепила на ней камеру, поставила серебряную пластину и выждала несколько мучительных минут, чтобы окружающий свет как следует отобразился на зеркальной поверхности будущего дагеротипа. Когда время подошло к концу, я разобрала камеру и отправилась в дом, не оборачиваясь, гонимая холодом и недобрым предчувствием.

Вернувшись в дом, я занавесила окна, чтобы комнату наполнил мрак, разложила саквояж, извлекла из него колбочки и пузырьки с йодом и бромом. Немедля я проявила снимок, насколько то позволяли неподходящие условия Харвуд-холла. Воздух мгновенно наполнился ртутными парами, а подушечки пальцев окрасились коричневыми йодными пятнами.

Конечно, дагеротип мог получиться нечетким, ведь стояло раннее утро и света не хватало, чтобы достаточно детально скопировать действительность. Нервничая, холодными пальцами я поднесла снимок к глазам и всмотрелась в черно-белые очертания леса.

Сердце пропустило удар, когда среди деревьев я снова увидела ее. Не размытое пятно, не засвет, не блик…

Передо мною стоял бледный призрак Мэри-Энн.

***