За ширмой добродетели

Часть III

Когда я предвосхитила неприятные открытия, то и подумать не смела, какие невообразимые масштабы они примут.

Все глубже и глубже я падала на дно, куда меня увлекала за собою тень кузины. Она манила меня, разбрасывая хлебные крошки, а я послушно собирала их, раскрывая ее постыдные тайны, и не могла поверить, во что оказалась втянута против воли.

Конечно же, я не могла допытывать тетушку Аделину, но вполне могла обойтись и предательницей-Притти, которая наверняка сама же и отдала письма хозяйке.

Улучив вечером момент, я поймала ее на кухне. Мистер и миссис Брокенбро уже спали в своих покоях, и никто не мог помешать мне расспросить служанку.

Притти оттирала кастрюли и не заметила моего прихода, отчего испуганно подпрыгнула, когда я сказала ей:

— Притти, мне нужно с тобой поговорить.

Она перестала скрести посуду, вытерла руки о батистовый передник и с беспокойством взглянула на меня.

— Я в чем-то провинилась, мисс?

Большие зеленые глаза служанки расширились от страха, а пальцы нервно теребили ткань.

— Это я и хочу понять, — сказала я и протянула ей письма. Только мельком взглянув на них, девушка сразу же зажмурилась, точно ожидая удара — будто я всерьез могла ее ударить! — Эти письма тебе знакомы, верно? Это ты отдала их миссис Брокенбро?

Притти тут же разревелась и мне пришлось усадить ее на табурет возле мойки.

— Я не хотела, мисс Элоиза, видит Господь, не хотела! — Она громко шмыгала носом и вытирала мокрые следы со щек. — Я изначально не хотела ввязываться в эту авантюру, будто чувствовала, что ничем хорошим оно закончиться не может… Но Мэри-Энн так просила меня, почти умоляла! Разве могла я ей отказать? Ей никто не мог отказать, мисс Монтгомери, вы же знаете…

И я действительно знала. Мэри-Энн обладала уникальным, почти магическим даром влиять на людей. Одним своим переливистым смехом она обретала власть над собеседником, после чего он оказывался навеки в плену ее природных чар.

— Она просила передавать записки и письма мистеру Хоуторну, художнику-портретисту, что захаживал к нам на протяжении многих месяцев. Я ни одного письма не читала, готова поклясться перед ликом Господа, вот вам крест! — Притти осенила себя крестным знамением. — Я только передавала их, кому сказано, и все…

— Ты знаешь адрес, где живет мистер Хоуторн?

— Нет, мисс Элоиза, Мэри-Энн не сообщала мне, полагаю, она и сама того не знала. Он всегда приходил за ними сам — ждал за садом, что под ее окнами, и там я, когда стемнеет, передавала ему послания. А потом он уходил, Бог его знает, куда.

— Как же тогда письма оказались у ее матери?

— Однажды мистер Хоуторн не явился вовремя. Я прождала его больше часа, задрогла вся, была уже почти ночь… Миссис Брокенбро обыскалась меня и застукала на улице. Так она и нашла первое письмо… Я пыталась его спрятать, отвела руки за спину, но ее не обманешь, вы знаете хозяйку. Она вырвала у меня конверт, а когда прочла содержимое — побледнела вся, как полотно… После того случая она едва не выставила меня вон, но затем отчего-то передумала. Она попросила, чтобы я передавала письма ей, кому бы те ни предназначались. И все, которые мисс Мэри-Энн подписывала его именем, миссис Брокенбро забирала, другие же сначала прочитывала, а затем возвращала мне, разрешая их отправить.

Описанное Притти было очень похоже на тетушку. Мистер Брокенбро не привык проявлять большого участия в любовных делах дочери, зато у матери она находилась под строгим надзором, лишенная всяческой свободы мнения и, тем паче, сердечных предпочтений.

— Простите, мисс Монтгомери, я и не думала, что такая беда случится! Уж не знаю, что там говорилось в письмах, но я не желала зла юной мисс, я любила ее… Но хозяйка решила взять все под свой контроль, и я ничего не могла с этим поделать. Если бы я рассказала мисс Мэри-Энн о нашем договоре, меня тут же вышвырнули из Харвуд-холла без пособия и рекомендаций. А мне попросту некуда пойти!..

Винить Притти в предательском союзе, заключенном за спиной несчастной кузины, было бы жестоко. Кто она? Всего лишь пешка, задействованная на шахматном поле, инструмент, играющий под общий аккомпанемент трагической симфонии.

Слезы так и лились из Притти бурным ручьем, и мне даже стало жаль бедняжку. Ей теперь вовеки не отмыть свою совесть от ненароком содеянного зла, и это будет грызть ее до гробовой доски. Я подошла к служанке, обняла ее, поглаживая по спине и приговаривая, что верю ей и ни в чем не виню.

— Пожалуйста, не говорите ничего хозяйке! — воскликнула она и вцепилась пальцами в юбку моего платья. Оленьи глаза с мольбой взирали на меня снизу вверх. — Не выдавайте меня ей, я этого не вынесу…

— Не бойся, Притти, — я погладила ее по голове, — я ей ничего не скажу.

«Это будет наш маленький секрет», — подумала я и с горечью осознала, что секретов стало слишком много. Одни шкатулки с замочком вскрывались, другие – защелкивались, и одну их них я заперла сама.

Когда я вернулась в комнату Мэри-Энн, там было совсем темно и холодно, как в могиле. Заплаканную Притти я отправила спать, потому камин пришлось растапливать самой, чтобы хоть немного отогреться и не бродить во мраке на ощупь. Закинув поленьев на съедение огню, расшвыряла уголья, и вскоре комната наполнилась теплом очага.